Колыбельные: Что было дальше

      Серый давно уже пытался его растормошить. Пробовал угрозы, пробовал применять силу, буквально переворачивая кровать вместе с лежащим на ней Петрико... Но всё в пустую. Ему было фиолетово на потуги дядюшки привести всё к прежнему укладу. Он сказал, что лёг тут навсегда...       А, как известно, пацан сказал — пацан сделал. И делают они под таким девизом обычно полную дичь. — Эй, Петри... Ты хоть немного поешь, — больше мужчина не мог игнорировать этот болезненный вид. Он вызывал откуда-то из глубины самые тёмные, самые неприятные воспоминания. — У тебя уже рёбра торчат. Так и дойти до ручки недалеко...       Казалось бы, взрослый человек способен позаботиться о себе сам... Но не в случае с Петри. Заботиться о себе он просто не хотел. Не хотел есть. Не хотел одеться. Он превратился в бледную тень самого себя... Лишь хмурый призрак в одинокой башне, оторванный от всех остальных. От их реальности. — Не сегодня, дядь... — раздался тихий ответ, и осёл вновь уткнулся носом в подушку. — Сегодня не хочешь, вчера не хотел! Для чего всё это?! — чувствуя прилив раздражения, Серый громко поставил тарелку с супом на тумбочку, дабы не не швырнуть её в стену со злости, — Чтобы зря себя помучить из-за несложившейся любви?! Тебе что, двенадцать?! Взрослый лоб, а ведёшь себя как... — Нет, — голова поднялась вновь, чтобы перебить его, — Это не только поэтому. Это мой молчаливый протест!       Волк хмыкнул: — Думаешь, на Нэла подействует бойкот? — Это не для Нэла... — Нет? Так для кого?! — повышая всё больше тон, — И в чём заключается твой протест?! Морить себя голодом, пока... Что?! Чего ты добиваешься, Петри?! Если ты хотел нашего внимания, то поздравляю! Тебе это удалось – я весь во внимании! Так говори, чёрт тебя побери! Что с тобой?!       Эффект провокации был куда мощнее, чем во все прошлые разы, ведь Петрико аж подскочил на ноги: — Может быть, я и правда пытаюсь всего лишь привлечь хоть чьё-нибудь внимание?! Или может быть это всё для того, чтобы заглушить болью физической куда более сильную, душевную боль?! Или может для того, чтоб вы, наконец, поняли, что мои слова, мои чувства — не пустой звук!       Волк сел на кровать, где только что лежал Петри, чтобы не дать ему вновь провалиться в свою нору отчаяния. Сложил перед носом руки в замок... Несколько секунд тишины и раздумий.       Когда же парень отдышался после внезапного взрыва терпения, он спокойно спросил у него: — Что ты имеешь ввиду? — А то! Может быть, у меня и разбитое сердце, но оно хотя бы есть! А что на счёт вас?! — и Петрико вытянул трясущуюся бледную руку, показывая на волка пальцем, — Как можно быть таким равнодушным?! Как будто мои чувства ничего не значат... Как будто я ничего не значу... Это протест против бездействия! Пока вы молчите, я умираю. Пока вы лишь наблюдаете со стороны, я с места не сдвинусь! Вот так! — Вот как...       Серый давно перестал что либо понимать в Петри... Он и раньше среди них чудной был. Но теперь... Вышел за рамки логики смертных дальше, чем можно было себе когда-нибудь представить. — Слушай, Петри... — когда волк встал перед ним в полный рост, парнишка невольно отшатнулся назад, опасаясь подзатыльника, — Я дал тебе практически полную свободу в этом твоём... самовыражении. Не запрещал тебе строить воздушные замки. И это, оказывается, теперь называется «равнодушием»?! — Нет... Но может быть, если бы вы внимательнее следили за Нэлом... Ничего бы не случилось. Если бы вы объяснили ему. Если бы вы поддержали мои серьёзные намерения, в конце концов... — Не поддержал, и что теперь? Ты решил мне отомстить? — Вовсе нет... Кровавая месть — путь Гамлета, а не мой. Я же не причиняю никому вреда, кроме самого себя! — Это называется «отморожу назло маме уши»! — резким движением он махнул рукой в сторону, но не к Петри, а от него, чтобы тот не вздрогнул с перепугу, — Значит, твоя голодная забастовка нужна всего лишь для того, чтобы позлить меня? — Это одна из причин.       Услышав это, он забрюзжал как старый ветеран труда, недовольный непутёвым внуком-тунеядцем: — Одна из причин! Ха! Пустые оправдания! И сколько у тебя ещё таких «причин» давить днями напролёт кровать? — На оставшуюся недолгую жизнь хватит... — отвечает «внук», выбравший искусство, а не завод, — Да, я всегда знал, что умру молодым... И трагично. Вкушая, вкусих мало мёда, и се аз умираю... — Ты серьёзно?.. — он снова сел на кровать в такое же задумчивое положение, но только выглядел ещё мрачнее прежнего.       Для Серого это было просто неприемлемо. Как можно морить себя голодом, когда в доме есть еда? Как можно отказываться от нормальной жизни из-за одной неудачи?.. Вспоминая себя и своё детство, он не мог постичь логикой такое поведение, даже зная о всех причинах... Он бы ни за что не выбрал голод осознанно, чтобы достичь своих целей...       Нет. Не снова.       Петрико же вырос в других условиях. Он, как сам признавался, сбежал из вполне обеспеченой семьи... Даже очень обеспеченой. Поэтому для него, видимо, достаток и сытость были не главным в жизни. Он думал явно не о земных вещах, когда покинул родной дом... Для него существует что-то поважнее того, о чём Серый и парни в своё время могли только мечтать.       И так как понять осла логически волк не мог, он решил вбить стамеской в голову Петрико «правильное» для него мировоззрение. — Что же тогда сразу не вырыть себе умиральную яму?! Знаешь, есть люди, которые не едят, потому что больны, и больны страшно... Или потому, что есть попросту нечего. У них нет выбора, кроме как голодать... — свою суровую лекцию он начал с явного упрёка, давя на совесть, — И я думаю, любой из них бы всё отдал за шанс встать и пойти, куда глаза глядят. Но они не могут... А ты... У тебя есть этот выбор. И время, чтобы принять верное решение. — Я уже его принял.       Никакого эффекта нотация не возымела, и это вызвало ещё большее бурление в волчьем мозгу: он закипал и от раздражения, и от активной работы мыслительных процессов. — В таком случае... Мне придётся применить силу! — Как же? — вскинул бровь Петри, — Запихнёте еду мне в рот? — Может и так...       Может, он бы правда так поступил. Ещё каких-то полгода назад так точно... Но сейчас в нём было стойкое ощущение, что это не поможет... Один раз — да. Два, три... Сомнительно. Он ведь не может до конца жизни кормить Петрико насильно. К тому же, в процессе возможно ему ненароком навредить.       Так... Что там Машка ему советовала для бережного воспитания?       Серый горько пожалел, что был не прилежным студентом... Что заснул на Машиной лекции. Наверно, он бы и правда узнал много полезного из её уст...       И всё-таки он кое-что успел усвоить.        Иногда нужно сделать первый шаг самому. Не потому, что ты слаб, а потому, что гордыня — это колодец без дна: сколько в него камней не кидай, он не заполнится. А уступить — не значит проиграть. Это значит понять, что победа над другим часто ооборачивается личным провалом.       Иногда нужно признать неправоту, даже когда внутри всё кипит и каждое «да» приходится вырывать клещами из упрямого нутра. Даже когда ты яро убеждён в обратном, когда твоя точка зрения кажется крепкой стеной... Но на поверку чаще она оказывается картонной декорацией. Так стоит ли сражаться до конца за эту крепость?       Иногда нужно найти средний вариант. Компромиссы — они как горькое лекарство. Неприятные и вязкие. Они встают поперёк самолюбия, словно пилюля встревает в горле. Но без них отношения с людьми рассыпаются в прах...       А ещё… порою достаточно лишь открыться самому, чтобы это сделали другие. Отвори дверь первым — и за ней окажется не холод и насмешка, а робкое: «И ты прости…».       Поэтому он, чувствуя поначалу, как каждое слово жжёт горло, как неохотно ворочается на языке, в конце концов решился на самый отчаянный шаг: — Петрико... Я не знал, что тебе нужна помощь!.. Ну... не догадался... — его голос был по-прежнему раздражённый, но в нём в то же время звучало и искреннее сожаление. — Думал, что не должен влезать в это. Не люблю вмешиваться в чужие споры... Да и потом, как бы я смог помочь? Нэлу всыпать, конечно, милое дело, но что потом? Разве стал бы он вести себя иначе?       В это время Петри, покачнувшись, прильнул спиною к стенке. Ему не хватало сил держаться на своих двоих. Ноги затекли, спина не разгибалась. Долгое время он не чувствовал боли, но теперь она «проснулась» и нахлынула со страшной силой, словно ему вскрывали мышцы по всему телу тупым ножом.       Болезненно выдыхая воздух сквозь зубы, он просипел: — Я просто хотел... Чтобы хоть кто-то был рад за меня... Чтобы хоть кто-то сказал «молодец, так держать»... Или вроде того. — Я был рад за тебя, — возразил Серый. — Просто, вероятно, забыл сказать... — Забыли?! — тот даже отвлёкся от рези в затёкших конечностях. — Ну, вероятно, не совсем... Я просто... Хм... Тактично молчал. Да... Ведь моё мнение в этом вопросе ничего не стоит... — несколько растерянно волк поскрёб лапой затылок. — Увы, в данном случае не мне становиться опорой. Не мне подбадривать тебя на пути отношений. Хотя уж, скорее, это скользкая дорожка... Ну, ты и сам в этом убедился. — Не вам? Почему же? — Петрико круглыми глазами уставился на дядю, переминаясь с ноги на ногу – резь всё никак не утихала.       А тот лишь пожал плечами, или, может быть, вжал голову в них так, словно пожал: — Такие вещи мне недоступны в силу ограниченности моего опыта... Ну, сам знаешь. Так что вряд-ли бы мне удалось тебя поддержать. Но ты всё равно прости меня... За то, что не попытался. — Дядь... — он уже не мог стоять ровно и невольно, неосознанно начал пританцовывать, разминаясь, при этом сохраняя самое серьёзное лицо: — Тебе не обязательно всегда быть сведующим и полезным во всех проблемах. Даже если б ты не смог меня направить... Я лишь хотел, чтобы кто-то был рядом...       У Петрико мигом защипало в носу от того, что он наконец-то сказал это вслух, да ещё и дяде глядя в глаза... А на его собственные нашла мутная пелена. Всё расплылось, заблестело, прямо как в отражении воды в солнечный день... Он бы пустил слезу.       Но тут раздалось сердитое: — Что с тобой? Глисты? — Серый, разумеется, воспринял его подёргивания, как знак неуважения, — Ты не можешь постоять смирно, когда я с тобой откровенно говорю?       Его голос звучал как приговор. Но Петри в такой важный момент и сам бы хотел замереть по стойке «смирно», да вот беда — ноги, проклятые конечности, взбунтовались окончательно. Они больше не слушались, не держали, а жили своей отдельной, полной жизнью разведённых барышень с наследством мужей. — Простите… — выдавил тогда парень, одновременно пытаясь поймать равновесие. Звенящая, пульсирующая боль теперь разлилась от копчика до самой пятки, как обжигающий кисель.       Петрико вдруг поймал себя на мысли, что в точности понимает русалочку Андерсена. Да-да, ту самую, которая обменяла рыбий хвост на пару стройных, но таких бесполезных ног! Каждый шаг для той бедняги был пыткой — словно ступаешь по острым ножам. И вот теперь наш герой прочувствовал муки сказочной принцессы на собственной онемевшей шкуре. Он тоже учился ходить заново, только вместо ножей под ногами были обычные доски...       Должно быть, у одного сказочника в один момент тоже просто затекли ноги... Но зато явилось вдохновение. — Так что за дела, Петри? — переспросило «начальство», начиная подозревать неладное. — Занемело... Всё... — честно признался осёл, мысленно проклиная собственное кровообращение. — Так бы и сказал... — зрачки волка скрылись под неопущенными веками, когда он слишком сильно закатил глаза, — Мне не хватало ещё чтобы ты тут шлёпнулся... А голову не кружит часом? — Н-нет... — Да? Хорошо. А мне то говорили, что её тебе вскружили знатно... — немного поиздевавшись, Серый всё-таки подставил ослу своё надёжное плечо, усаживая его на ближайшую койку, — Эй, Петри... Не кори меня только снова за непонимание и глупые вопросы, но... Почему ты вообще ждал с нашей стороны одобрения? Разве парень навроде тебя не хочет всё решать сам? Не слушая таких ворчливых невежд, как я? — При всём желании... Я не могу это отринуть. Мне важно, чтобы мы были одной стаей и всегда понимали друг друга, но... — он сделал не весёлую паузу, переставая глядеть на опекуна, — Тогда... у меня... было ощущение, что я зажат меж двух огней. — Петрико словно зачитал смертный приговор: — «Или мы, или она»... Но... Я не смог бы выбрать... Выбрать между семьёй и любовью всей своей жизни. Почему нельзя иметь и то и другое? — Может быть и можно... Мне нечего сказать об этом... Однако могу заверить: тебе больше не придётся выбирать, — и Серый хлопнул его по спине, как всегда не удосужившись измерить силу замаха, — Всё снова станет хорошо. Ты помиришься со своей девчонкой, и вы будете вспоминать эту историю со смехом. — А вы? — А мы не будем вам мешать. И если что даже подсобим... Уверен, Нэл всё понял... Но я с него спрошу на всякий... — тут на лице мужчины неожиданно появился весёлый румянец, и он почти что правда засмеялся: — Хах, какой же он бывает предсказуемый... Приревновать друга к его девчонке! Надо же, как знакомо... И как всё банально. Разные времена, а грабли то одни!       Из его уст это прозвучало и правда до смешного банально... Ослик решил, что для волка всё это — классическая мыльная опера по радио... И пареньку следовало бы обидеться, но... Глядя на это с циничной позиции дяди, он подумал, что, возможно, его горе действительно вполне разрешимо. Да, Нэл очернил его в глазах любимой. Да, она считает его подлецом и повесой. Да, Нэл так и не сознался ей, что натворил.       Но что же сделал он сам, чтобы всё наладить? — Я бы хотел... Попробовать... Снова поговорить с ней... — Петрико с силой сжал ткань своей рубашки в кулак, отчего она заскрипела. На этот раз муки души оказались настолько сильны, что не смогли перебороть даже боль в ногах. — Так иди! — хмыкнул Серый, — В чём проблема то? Снегоступы я дам... Или тебя за ручку до невесты проводить?       По мнению волка, вся беда заключалась в непогоде... Но Петри опасался вовсе не сугробов по колено. — Понимаете... Отец Берты... Ну, тот... Карлос... Он меня ненавидит. — И что с того?! — и снова в ответ насмешливое недоумение, — Ты же не к нему с цветами собрался. — Ну... Он довольно строг в отношении защиты своей дочери... И, как Нэл рассказывал, может ненароком... выстрелить... Из ружья... — Из настоящего ружья? — теперь серьёзнее покосился на него дядя. — Солью, — пояснил парень, — Но кто знает, что будет, если он увидит меня?! Может быть, зарядит чего похуже! — Вот оно как... Похоже, у меня в этом доме накопились дела... — Это... какие, дядя? — Такие! — огрызнулся он, потеряв прежнее настроение, — Пора провести профилактическую беседу... Что с бараном, что с овцой. Распустились голубки... Ничего, вправим им мозги...       Петри испугался, что случайно науськал на овечье семейство волка, и замахал перед собой руками: — Дядь, ты чего?! Ты только не ссорься с ними из-за нас! Ещё больше проблем всхлопочем! — Не буду. Просто поговорю, как с тобой поговорил... — вопреки этим заверениям, волк стал выглядеть довольно зловеще. Почти так же, как выглядел, когда видел лису с котом. Дурной знак. Ведь Серый смотрел так только на заклятых врагов...       О, это не просто жажда справедливости. Это просыпалась ненависть, питаемая им к тем, кто без веских причин причиняет зло другим. Особенно он терял голову, конечно, при виде произвола по отношению к собственной стае.       Но однажды этот гнев уже сыграл с ним злую шутку. Когда он потерял всякое терпение и способность на цивилизованный разговор — тогда он с треском провалился в глазах той, кто сейчас является чуть ли не важнейшей опорой для его волчат... И возможно чуточку для него самого.       Её лицо встало перед глазами, как напоминание. — Ну так что, Петри? — Что? — Что-что! Всё ещё веит равнодушием, али исправление имеется? — наконец-то он вернулся в своё обычное состояние. То есть, источал злобу чуточку меньше. — Имеется... — тихо ответил парень, потупив взгляд.       Петри только сейчас заметил, как вдруг каким-то чудесным образом оказался на ногах... Да что там на ногах — он был готов хоть сейчас двинуться в крестовый поход, дабы завоевать сердце прекрасной дамы по-новой... Если бы не дракон конечно. Однако на этого злодея уже нашлось чудище пострашнее...       Его злющий дядя. — Ну тогда, может, к столу? — злой дядя, который вновь протянул ему в руки тарелку с супом. — Ну... Пожалуй..