Не случайная встреча

Дима пропал. Не то чтобы он исчез из медийного пространства — нет, он продолжал снимать влоги, появляться на мероприятиях, шутить в сторис. Но для Клавы он пропал. Навсегда. Или почти навсегда. Та ночь у кинотеатра «Заря» стала точкой невозврата. Дима ушёл под дождём, не оглядываясь, и следующие несколько дней не выходил на связь. Клава написала ему через час после того, как разошлись по домам: «Ты как?» Пустой экран. Через три часа: «Дим, ну серьёзно?» Тишина. Утром следующего дня: «Может, встретимся? Поговорим?» Он прочитал — и не ответил. Через день она позвонила. Два раза. Три раза. На четвёртый он сбросил вызов. Потом написал: «Занят, потом» — и снова замолчал на двое суток. Клава перестала писать первой. Она не была из тех, кто бегает за кем-то. Если человек не отвечает — значит, не хочет отвечать. Если человек ушёл — значит, не хочет оставаться. — Всё, — сказала она подруге по телефону, когда та спросила, что случилось с ними с Димой. — Поставила крест. Не хочет общаться — не надо. — Может, у него что-то случилось? — осторожно спросила подруга. — Случилось. Поцелуй случился. И он сбежал, как мальчишка. Знаешь, я не понимаю, что это было. Зачем он это сделал? Зачем подошёл так близко? Зачем смотрел на меня так, будто я — весь его мир? А потом просто взял и ушёл. Она говорила спокойно, но внутри всё кипело. Не потому, что она была влюблена в Диму. Нет. Тогда она ещё не позволяла себе этого чувства. Она злилась. Злилась, потому что он украл у неё что-то важное. Не поцелуй даже — хотя он был красивым, чёрт возьми. Он украл у неё ощущение безопасности. То чувство, когда ты знаешь, что человек рядом, что он не исчезнет, что он — твой друг, надёжный, вечный, как уральские горы. А он исчез. Дима тем временем жил в аду, который сам себе построил. Он лежал ночами в темноте, смотрел в потолок и прокручивал тот вечер снова и снова. Её лицо за секунду до поцелуя. Её руки на его затылке. Вкус дождя. И то, как она сказала «Дим...», когда он уже уходил. В её голосе было столько боли, столько непонимания, что ему хотелось выть. Почему он ушёл? Он не знал. Или знал, но боялся признаться. Испугался. Испугался того, что чувствует. Испугался, что это было случайностью. Испугался, что для неё это ничего не значило. Испугался, что для неё это значило слишком много. Испугался собственных чувств — таких огромных, таких всепоглощающих, что они не помещались в его груди. — Ты идиот, — сказал ему Даник, когда они встретились через неделю после того вечера. — Ты просто идиот, Масленников. — Я знаю, — ответил Дима, уткнувшись в кружку с остывшим кофе. — Она тебе написала? Позвонила? — Да. — И что ты ответил? — Ничего. Даник посмотрел на него с такой смесью жалости и злости, что Диме стало стыдно. — Знаешь, — сказал Даник, — я тебя, конечно, люблю, как друга. Но если ты не возьмёшь себя в руки и не объяснишь ей, что произошло, я сам к ней пойду и всё расскажу. — Что ты расскажешь? Я сам не знаю, что произошло. — Расскажу, что ты в неё влюблён по уши уже года два, что ты спишь с её фотографией под подушкой — ладно, вру, не с фотографией, но мог бы — и что ты боишься собственной тени, потому что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Дима поднял голову. Посмотрел на Даника долгим тяжёлым взглядом. — Не надо, — сказал он. — Пожалуйста. Дай мне время. — Сколько? — Не знаю. — Дим, время не лечит. Оно только делает больно дольше. Дима ничего не ответил. Он уже знал, что Даник прав. Но он не мог. Не мог набрать её номер. Не мог написать «прости, я испугался». Не мог сказать «тот поцелуй был не случайностью, я тебя люблю уже сто лет». Потому что если он это скажет — назад дороги не будет. А он не был готов. Ни к ней. Ни к себе. Ни к тому, что она может ответить «а я к тебе ничего не чувствую». Так прошла неделя. Две. Месяц. Клава перестала ждать. Она выбросила его номер из головы — или сделала вид, что выбросила. Она вернулась к своей жизни, к своим отношениям, к своим песням. Она даже написала несколько грустных треков, в которых никто не узнал Диму — потому что она никому не рассказала. Только подруге. И то не всё. — А если бы он вернулся? — спросила подруга. — Не вернётся, — ответила Клава. — А если? — Тогда бы я... — она задумалась. — Я не знаю. Послала бы его. Наверное. Потому что нельзя вот так. Нельзя целовать человека и исчезать. Нельзя делать вид, что ничего не было. Это подло. Она говорила уверенно. Но внутри, в самом дальнем углу, где она прятала самые страшные мысли, жила маленькая, глупая надежда. А вдруг он вернётся? А вдруг объяснит? А вдруг скажет то, чего она боится услышать? Дима не вернулся. Не написал. Не позвонил. Он просто исчез из её жизни, как будто их и не было. Как будто не было той бургерной, где они притворились лучшими друзьями. Не было съёмок, где он держал отражатель в +40°. Не было осеннего парка, где она сказала «мы бы всё равно встретились». Не было дождя. Не было поцелуя. Клава поставила крест. Крест на Диме Масленникове. Крест на том, что между ними могло бы быть что-то большее. Она решила: «Всё, хватит. Он сделал свой выбор. Теперь я делаю свой». Она не знала, что Дима в тот же самый момент лежал в темноте, смотрел в потолок и думал: «Я сделал неправильно. Я всегда делаю неправильно. Почему я такой трус?» Он знал, что должен ей позвонить. Знал, что должен сказать: «Клава, прости. Тот поцелуй... я не жалею о нём. Я жалею, что ушёл. Я жалею, что не сказал главного». Но телефон лежал на тумбочке и молчал. И Дима молчал. И часы тикали. И дни проходили. И надежда таяла. Через полтора месяца Клава удалила их переписку. Не потому, что хотела забыть. А потому, что больно было читать. Те его старые сообщения — «Клава, ты где?», «Давай завтра встретимся?», «Скучаю, приезжай на съёмку» — они теперь казались насмешкой. Он писал это, а потом взял и исчез. Как будто и не было всей этой дружбы. Как будто не было всего. — Ладно, — сказала она себе в зеркало. — Жизнь продолжается. Он не первый. Не последний. Она улыбнулась своему отражению. Улыбка вышла кривой. Но она не сдалась. Она Клава Кока. Она сильная. Она справится. А Дима спустя два месяца после того вечера наконец набрал её номер. Трубку поднял кто-то другой. Или она не взяла. Или он сбросил, не дождавшись ответа. Он уже не помнил. Он помнил только, что положил телефон, закрыл глаза и прошептал в пустоту: — Прости. Никто не услышал.