Финист — ясный сокол

Гудела долина, гудела зло, встревоженно — шептались меж собой древа, трава вздыхала, рожь пригибалась к земле со стоном. Недоброе что-то творилось, и чуяло сердце Исилмэ, дочери травника: помощь её будет нужна до исхода дня. Недалече жила она от поселения, и в такую пору всякой человек мог к ней прийти и постучать три раза в расписное оконце, мол, просыпайся, травница, зело нужна ты народу честному. Было время, побаивались, как и отца её, но то былое — доброе дело всегда в почёте, напраслину на травников да знахарей возводить никто не будет. Ведь мудрый народ по поступкам судит, а ежели много хорошего от человека видно, то только дурак из-за слухов глупых спасение своё будет терять. Постояла у окна Исилмэ, повздыхала на лютую непогоду да и пошла вязать охапки черёмухи — приятный и нужный труд. Басенька, ласковый мурлыка, посапывал на истопленной печке, и все нипочём ему было. Глянешь, подняв голову, разок-другой на него, и на сердце радостнее. Лучина всего на четверть истаяла. Исилмэ, разогнувшись, взглянула на побитое дождём оконце, и вновь склонилась над работой, и вдруг услышала стон. Стон странный, нечеловечий. Вздрогнула она всем телом и прислушалась, не слышно ли ещё чего? Но тихо было снаружи, треск печки да сопение Басеньки, и ни звука более. — Показалось, поди, — прошептала Исилмэ себе под нос и тут же снова услышала долгий страшный стон. Вскочила Исилмэ, и забилось её сердце гулко-гулко, побледнела она, испугалась. Шаль упала с плеч покатых, взгляд метался по избе, ища хоть что-то для защиты от неведомого, как вдруг мысль пронеслась, как кипятком ошпарила: «Чего делаю, там погибает кто-то! А я?! Творю чего?» И так эта мысль её куснула, что как была — босая и незаплетённая — выскочила на мокрое крыльцо. По сторонам повела очами — никого: ни живого, ни мёртвого. — Отзовись, неназванный, человек ты или зверь! Где ты? — крикнула она отчаянно в грозу и под ногами услышала тихий вскрик. — Ах! — отскочила Исилмэ и, взглянув вниз, охнула. Сокол красоты необычайной лежал раненый, подбитый черной стрелой, и кровь текла из его раны страшной бесконечной нитью. — Соколик мой, потерпи, потерпи, мой ясный, сейчас, я сейчас! Бережно взяв его, еле трепыхающегося, в ладони, Исилмэ забежала в дом. Положила на красный платок близ лучины, принесла отвар залечивающий и воду колодезную. Взмолилась богам, чтобы смогла она его спасти, и выдернула стрелу из груди, зажав зияющую рану платком. На мгновенье пробудилась птица будто ото сна, и взгляд её пронзил девушку насквозь — так не птицы смотрят, так смотрят люди. И тут же взгляд погас, глаза закатились. Исилмэ закусила губу и промыла рану водой, а затем и отваром. Перевязала рану, как смогла, и с надеждой стала прислушиваться к редкому сердцебиению. Казалось, птице становилось лишь хуже. Догадка одна мелькнула у Исилмэ. «Отец мне рассказывал о волшебных зверях, чей облик изваян по подобию, но все же отличен. Неужто он и есть такой зверь? Тогда это не поможет, нужно особое зелье». Бросилась Исилмэ к своим бутылям, банкам и склянкам с варевами разными и в глубине нашла крепко закупоренную бутыль. С надеждой и замиранием сердца заставила она птицу проглотить все зелье до последней капли. «Все, что я могу, соколик. Дальше все от тебя зависит», — с горечью подумала она, ласково поглаживая перья чудо-птицы. Ночью этой Исилмэ глаз не сомкнула — боялась надолго оставить раненого сокола без пригляда. Он и сам боролся со смертью отчаянно, из последних сил, словно чувствуя, что больше не один. Жалко ей было гордую птицу, снова и снова с надеждой прислушивалась она к его сердцебиению и просила продержаться еще мгновенье, снова и снова открывал он свои глаза мутные, хрипел и вновь опадал головой. К утру Исилмэ от усталости прикорнула на скамье, прижавшись щекой к оконному стеклу, и встрепенулась, как только пропел петух. Тут же растрёпанная кинулась к соколику — совсем он плох был, когда она заснула — а он знай себе мерно сопит, умаялся за бессонную ночь. Исилмэ пару раз выдохнула — как гору с себя скинула — и рассмеялась: — Богатырь, а деву пужаешь, не совестно? Тихое посапывание было ей ответом — будет жить. Исилмэ любопытно стало, что за чудо-птица к ней прилетела, и стала она разглядывать сокола при дневном свете. Был он необычным для этих мест, прежде таких птиц и не видывала. Темно-коричневое оперение с ярко-рыжими всполохами на концах, будто птица угодила в ведро с краской, белая грудка с еле уловимым черным узором, напоминающим звезду, и сизый клюв с маленькими красными пятнышками. Исилмэ попыталась их оттереть, да куда там. Пятна родимые, на веснушки похожие. Исилмэ подивилась на птицу, но, успокоившись, принялась собираться. Скоро наступал день, а у нее столько забот. Быстро ополоснув себя водой холодной, она бережно расчесала иссиня-чёрные волосы и заплела их в тугую длинную косу. Погладив Басю, она собрала кузовок сушеных трав и склянок с отварами и отправилась в дорогу. За окном оживала деревня — пора была браться за работу. Поселение, где жила Исилмэ, было небольшое — тут и сказать нечего. На картах его иногда и забывали указывать, хотя жители Старовесенья были не в обиде. Жили здесь дружно, зла не держали. Стариков больше было, чем молодёжи, но немудрено — молодцы пошли к князю местному на службу или в город уезжали, за ними и их любушки — в деревне потому и мало нарождалось. А те, кто остался, сторонку свою больно любил. Заправлял деревней местный дед — Агат. Ласковый был и нестрогий, да местные по-своему его любили. Хороший дядька был, справедливый. Знахарей на деревню всего два было — Исилмэ и отец ее. Но отца в ту пору не было, уехал он лечить княжеву дочь от недуга странного, потому Исилмэ одна на всех и осталась. Дело травницы простое — проведывать все дома и жилища, лечить слабых, помогать хилым да благословлять новорождённых. Жители расплачивались, кто чем мог — кто деньгами, но чаще тканями, зверьём и запасами. Бывало и работой — дрова нарубить или по хозяйству помочь. Ступая по мокрой дороге, Исилмэ здоровалась с односельчанами. После дождя вчерашнего земля пахла свежестью, а народ наконец-то мог отдохнуть от летней жары. По дороге в деревню Исилмэ встретила детвору, прыгающую в лужи, приметила толпу идущих на поле мужиков и жен их. Было время сбора урожая, обжинки. В самой деревне Исилмэ тотчас приметила дядюшку Шэпа. Шёл он ровнее, разогнулся все-таки от своих хворей поясных, о чем он и сам с радостью сообщил травнице, хлопая себя по спине: — Будь здравой, чудесница. Встал вишь, вчера думаю, нет, а сегодня — оп! Как дуб молодой. Мазня твоя дикая, ух, дикая. — Я рада, дядюшка Шэп, пусть оно и далее так будет. — Ну, поклон тебе до земли, доченька. Сподобила вишь. Я в долгу не останусь, вечером заходи — как следует попотчую! Исилмэ рассмеялась и пообещалась, но назавтра, мол, за бедовым одним пригляд нужен. Дядюшка Шэп рукой махнул, ничего не сказал — да и что тут скажешь? Исилмэ вновь последовала по тропинке, прохаживаясь взглядом по встречным. Ткачиха Рози, что одна из немногих застала еще те времена, когда в деревне закладывали первый дом, медленно убирала в своём огороде картофель и больше не хромала. Рядом с ней вертелась маленькая румяная внучка Лада с двумя забавными косичками. Исилмэ не решилась её беспокоить, справится о ней завтра у дочери Рози, когда родители Лады вернутся с ярмарки. Бронвен, парень лет двадцати, спешивший на уборку урожая, хвастливо показал зажившую от огня руку, затем раскраснелся, буркнул благодарность и был таков. Через пару мгновений показались две сестрички-хохотушки — Гвен и Эйлвен — с двумя набитыми серыми мешками. Они поздоровались уважительно, поклонились сердечно за отвар от кашля — матушка велела гостинцев передать, муку да соль. Исилмэ попросила в сени занести, а то ей сейчас не до того — к бабушке Маргед надо и ее внуку Балдору. Гвен и Эйлвен кивнули как одна и, попрощавшись, опять разговорились меж собой, радостно посмеиваясь. Наконец-то показался дом бабушки Маргед, и Исилмэ выдохнула. Хоть дом малость покосился и был старым на вид, все равно тепло на душе становилось, глядя на расписные ставни и надежные дубовые бревна. И двор у бабушки Маргед был как в сказке. Забор покрашен голубой краской и расписан солнцем да цветами, да так искусно, что многие селяне задерживались и всматривались подолгу, даже если шли по своим делам. Про цветы, которые украшали двор Маргед, можно было отдельные песни складывать. Исилмэ постучалась тихонько и, услышав протяжное «Войдите», резво проскочила в дом. Бабушка Маргед была грубоватой, так как всегда говорила прямо и только то, что думает, и всегда правду. Глаз у неё хоть и старый, но зоркий такой, что и орёл позавидует. Оттого и в доме чисто и опрятно, хотя возраст уже берет своё. Поговаривали люди, что у Маргед чудная кровь, мол, ведьмовство творить может, но Исилмэ таким слухам не доверяла. Про отца и её саму в своё время, пока пришлыми были, тоже много чего баяли. Бабушка Маргед полулежала на кровати, одной рукой держась за голову, а второй бездумно листая страницы старой книги про травы. При виде Исилмэ женщина сощурилась и недовольно покивала головой. — Не спала ночь, негодница. Глаза, что впадины у черепа. Исилмэ сощурилась, но поклонилась и произнесла: — И тебе утро доброе и здравия большого. Пришла, как и обещалась, а тут ты меня за больное хватаешь. — Доброе, доброе — нетерпеливо отмахнулась бабушка Маргед, — да кто, как не я, напомнит да наставит. Отец твой совсем разум потерял — так надолго своё дитя оставлять без присмотру, где это видано! Далось ему это путешествие чуть ли не за край земли. Где родился, там и пригодился, народ не зря говорит. Исилмэ терпеливо вздохнула, доставая из сумки лечебный отвар — одно и то же, одно и то же каждый раз. — Взрослая я уже, бабушка Маргед, негоже меня все с дитятками равнять. Будьте покойны, сегодня спать с сумерками буду. — Да в этом ли дело, ха, сумерки! — возмутилась бабушка Маргед. — Коли взрослая, так жениха ищи уже. Косу до пояса отрастила, чёрна да словно шёлк заморский, круглолица да степенна, а одна как кол в степи. Исилмэ покачала головой, подбираясь ближе к бабушке Маргед. Та замолкла, пока Исилмэ отмеряла ложкой отвар и переливала в чашу, но осушив до дна, снова грозно вскинулась. — Ну не люб, что ли, никто? — Нет, не люб. Да и я не люба, — вздохнула Исилмэ. — Не люба… Бронвен от тебя давно покой потерял. Да и остальные приглядеться готовы — мастерица да красавица. Исилмэ промолчала и стала собираться. Нечего ей было ответить на советы справедливые да привычные. Отца она больно любила, а мать свою не помнила, так как померла она, пока Исилмэ по полу еще ползала. Отец и дело его жизни стало ей утешением. Сердце свое оно никому не отдавала не со зла — не приглянулся ей никто. Бабушка Маргед посверлила ее взглядом, покачала головой и неожиданно горько вздохнула. — Ох, непутёвая же ты, боюсь, так одна и останешься. Я же за тебя переживаю. Нет у тебя опоры и защитника, а в деревне весь цвет пропал — одно старье. А ты и от оставшегося молодняка лицо воротишь. — Бабушка Маргед, — мягко сказала Исилмэ, — зачем мне на кого-то опираться или от чего-то защищаться? Времена нынче спокойные — благоденствие. Урожай в этом году какой. Да и лес спокоен. Никаких дурных примет. При словах про лес бабушка Маргед нахмурилась: — Спокойно? Нет, девочка моя, спокоен лес, но горы не спокойны. И вчера ты сама слышала эти крики и стоны. Недоброе что-то творится, ох, недоброе. — Бабушка, это была гроза. — Эх, девочка, я, может, и старая, но не глухая! Колдовство это было тёмное, буянит чья-то сила злая, крови жаждет. Вздрогнула Исилмэ ибо помнила рассказы от отца про злых духов и сильных колдунов заморских, что белое в чёрное превращают. — Думаешь, Кощей, бабушка Маргед? Бабушка Маргед долго смотрела в глаза Исилмэ, пока не сказала: — Не знаю, деточка, тут никто сказать точно не сможет. Но то, что этот кто-то может навредить всем нам, — это да. Берегись примет странных, чуть что — и сразу домой. А лучше все-таки подумай о защитнике — если уж не хочешь женихаться, так отцу напиши, пожалуйся — пусть тебе работника ладного пришлёт. Раз сам все от княжевой дочки не отходит. Исилмэ вышла от бабушки Маргед подавленной и с тяжёлым предчувствием. Не помогли ни чай послеобеденный, ни новые заботы о хворающих. Лишь с закатом солнца побрела она домой и невольно оглядывалась на лес в сторону Железных гор — неспокойно ей было на душе да перед глазами вставал образ раненого сокола. Сокол уже проснулся, когда Исилмэ домой воротилась. На улице стоял тёплый летний вечер, но печку все равно надо было топить и кашеварить. Исилмэ мельком глянула, что сокол смирно сидит и с любопытством смотрит на неё, и строго сказала: —Жив — хорошо, обожди немного — дело ждёт. Потом тобой займусь. Сокол посмотрел словно человек и неспешно кивнул. Затем прикрылся крылами и словно застыл. Исилмэ же поспешила в сени за дровами. Открыв дверцу печи и положив дрова ровненько, она затем огнивом подожгла кусок берёзовой бересты, дала немного разгореться, сунула в дрова и прикрыла крышкой печь. И сразу затрещали задорно поленья, даря дому тепло и уют. После снова вернулась она в сени, чтобы забрать уже подаренные ей сегодня муку да соль. Решила Исилмэ, помимо каши, сделать лепёшки на несколько дней — лишним не будет. Закончив с печью, Исилмэ обратила взор на своего подопечного. Он тут же встрепенулся и внимательно посмотрел на нее своими глазами желтыми. — Рассказывай, соколик, где болит? Соколик помедлил и показал крыло. Исилмэ склонилась — повязка держалась хорошо. Размотав, она своими глазами увидела, что отвар подействовал и рана была не так плоха, как вчера. — Ой, как славно! Ничего, сейчас подлечу тебя, и скоро снова полетишь свободно. Сокол спокоен был и терпел ее заботу стойко, не покачиваясь. Исилмэ же про себя дивилась необычному гостю. Все чудилось ей в нем что-то человеческое. Закончив с его лечением, она принесла ему колодезной воды и кусок дичи. Он отпил водицы, смешно дёргая клювом, неохотно подрал мясо и снова заснул. Слаб он был еще да хвор. Исилмэ же ненадолго присела на скамейку, и тут же Басенька дала о себе знать — мяу, корми, хозяйка. Исилмэ вновь встала, чтобы налить в миску молочка. Тот же час и угли подоспели — тут же в печь кашу и замешанное ещё вчера тесто убежали. От мороки этой наконец-то упала на скамью Исилмэ и взялась за вышивание. — Как же много всего нужно сделать, — вздохнула она, говоря сама с собой, — а я зело утомилась. В этот час небо за окном напоминало чёрную скатерть с узором из созвездий, и Исилмэ клонило в сон. Пару раз зажмурилась она, пытаясь не заснуть, но это не помогало. Помучавшись какое-то время с вышиванием, вздохнула Исилмэ, отложила работу в сторону и, потянувшись, встала. Поела кашу с лепёшкой, прибралась да сама отправилась на боковую. В деревне той ночью все было спокойно, лишь немногие ведали: чудесный сокол не погиб и до поры укрыт от беды, но злые глаза врагов неустанно рыщут по земле, отыскивая его.