Финист — ясный сокол

В это время в Железных горах в недрах самой высокой из них в тёмном тронном зале, куда не проникал ни один луч света, восседал мужчина. Был он обликом прекрасен, статен да удал, но злоба и ненависть портили лицо его, обращая красоту в ужас. Мало кто из ныне живущих осмелился бы поднять взгляд и посмотреть без страха в янтарные очи владыки Железных гор, а те немногие, кто осмеливался, давно кормили червей у подножия его трона. То был колдун Саурон, Ужас Железных гор, один из злейших и жесточайших колдунов всего тридевятого царства. Молва о нем в народе поутихла в нынешнее время, ибо он затаился и строил хитроумные козни против своих главных врагов — Хозяйки Медной горы, мужа её и её доблестных сыновей. Козни его страшные были коварные. Обиды он помнил и возвращал стократно, а обидеть его было легко. В былые времена, когда народ еще помнил страшный голод и мор, им пугали детей, которые желали убежать без оглядки из дома. Вся округа жила в страхе и общалась шёпотом, стоило со стороны Железных гор услышать тихий многообещающий смех. Вот и в это мгновение колдун Саурон усмехался, лениво играя с рубиновым перстнем на левой руке и предвкушая подношение головы врага его. Тело должно было уже остывать в иле близлежащего болота, и нескоро горюющие родители обнаружили бы пропажу сына — лишь когда он изволит сам доставить в подарок его главу, разделённую на две ровные части. В тронном зале скрипнула дверь, и маленькая склизкая фигурка показалась рядом с троном колдуна Саурона, согнувшись в раболепном поклоне до земли. Рот колдуна растянулся в злорадной усмешке. Его негромкий голос раздался в зловещей тишине, отскакивая от высоких стен искажённым эхом: — Вот и ты, мой верный слуга. Прекрасно. Я желаю видеть отрубленную голову Соколиного князя. Верный слуга весь съёжился и затрясся. — Хозяин, у меня плохие новости. Соколиный князь ускользнуть от смерти сумел. Миг — и темнота затушила горящие факелы, и единственным светом для пришедшего остались янтарные глаза владыки, внутри которых шипело разгорающееся пламя. Грянул лишь один холодный вопрос: — Он… жив? И дрожащего слугу, не успевшего и слово вымолвить, отбросило в другую сторону зала. Раздался звук удара и отчаянный крик: — Не гневайся, Хозяин! В ловушку его я заманил и опоил колдовством твоим — превратился он в пичужку, забился. А тут и Змей Горыныч подоспел, опалить его огнём хотел, и откуда не возьмись такой ветер налетел! Вырвался сокол из сетей, только одна стрела колдовская догнать его смогла. Недобрая тишина, воцарившаяся в зале, прерывалась лишь всхлипами покалеченного слуги. — Найди его! — наконец-то повелел колдун, и тяжесть этих слов опустилась на слугу как могильный камень, из-под которого он выполз когда-то. — И притащи сюда — живого или мёртвого. Коли без него воротишься, упырь, — тут колдун одним щелчком поднял в воздух напуганного вусмерть слугу, — я с тебя три шкуры спущу! Задрожал всем телом слуга и под весёлый смех колдуна вылетел из зала стрелой. За его спиной тот же холодный голос приказал своим верным слугам, таящимся в темноте: — Змея Горыныча сюда! Однако же не только злодейские очи были направлены на поиски необычайного сокола. Беспокоились за своё чадо и сердца родительские. В недрах Медной горы, которую простому человеку не увидеть, где беспрерывно стучали молотки и гремели наковальни, на возвышении рядом с красивым высоким темноволосым мужчиной, что сурово глядел на карту, стояла женщина. Была она высокого роста с лицом строгим, но прекрасным. Водопадом её рыжие кудри ниспадали на искусно сделанное малахитовое платье. Она тревожно поглядывала куда-то вдаль, вздрагивая от предчувствия беды. — Родная моя, о чём ты печалишься понапрасну? — увещевал её муж. — Майтимо лишь задержался в пути, он обязательно будет здесь. Три дня это разве срок? Как-то его неделю дожидались, непутёвого. Обожди немного, не тревожься. — Ах, Феанаро, чует моё сердце, в беде наш сын. Должен был он сегодня воротиться от царства морского, я знаю это. Надо бы на выручку ему послать кого-то. Нахмурился Феанаро, первый мастер Медной горы и всея тридевятого царства. Кабы кто-то другой посмел возразить ему, то пожалел бы он крепко об этом. Феанаро, первый сын царя Финвэ, обладал упрямым и гордым характером, словно был сам молотом, высекающим пламя. Но жена его, гордая, но все же мягкая в сердце своем Хозяйка Медной горы, была той, чьи советы он всегда чтил. А любовь его, раз возникнув, была подобно вечно сияющему солнцу. Не обладал он силой предвидения как жена его, Хозяйка Медной горы, Нерданель, и потому здесь он был бессилен. Он склонил голову перед ней: — Коль ты так говоришь, родная, так тому и быть. Куруфинвэ! Из темноты наковален выступил молодой мастер с пронзительным взглядом серых ледяных очей. В его взмокших от работы руках был молот, а на мастеровом переднике светились остатки медной пыли. — Ты звал меня, отец? — Да, сын. Вели своему брату Тьелькормо явиться, да поскорее. Хватит ему забавляться в лесах со своей охотой. Дело для него есть. Куруфинвэ серьёзно кивнул и исчез. Феанаро же привлёк свою жену к себе на грудь, и всё его суровое лицо смягчилось, когда он обратился к ней: — Не тревожься, родная моя, я уверен, что нашему сыну ничего не угрожает. Вспомни, он Соколиный князь, наш первенец. Сильней не сыскать тебе богатыря на всем свете, в чьём сердце так пылает белое пламя битвы. Нерданель тихо вздохнула и потянулась запечатлеть поцелуй на устах любимого мужа и мастера, на который он с радостью откликнулся. Когда она прижалась вновь к его груди, слушая чуть нервное биение сердца, ей на душе было чуть спокойнее, и привиделось ей, что вскоре увидит она своего сына. Хозяйка Медной горы давно уже жила радостно и спокойно с Феанаро. Муж её свободолюбивый и гордый ради неё променял роскошный отцовский дворец и титулы на жизнь в Медной горе, о чем никогда не жалел. Многие невзгоды прошли они, прежде чем обрели своё счастье, многие битвы и горести. И врагов многих одолели, но все равно неспокойно было на душе. Будто позабыла она о какой-то опасности. Невольно сжала Нерданель малахитовую подвеску под ласковым пылким взглядом мужа. — Я подарил её тебе как свадебный дар, — тихо, но внушительно произнес Феанаро, — и обещал, что она будет хранить тебя и твои дары мне. Так верь, родная моя, что ничего не случится с нашими детьми и домом твоим. Рассмеялась она невольно, нежно прикасаясь к горячей щеке мужа: — Я верю тебе. А я обещала, что сберегу тебя и всегда буду с тобой и детьми. Так и будет. Утешившись наконец, Нерданель отступила в глубину гор, и самоцветы рождались от прикосновения руки ее и рассыпались узорным богатством на горных стенах. Феанаро же окинул суровым горящим взглядом усердно трудящихся мастеров и твердым шагом отправился вниз, чтобы встретить Тьелькормо. При виде Феанаро, уверенно спускавшемся по горным ступеням, мастера расходились с уважительным поклоном. Тьелькормо как раз появился на пороге, высокий и мощный, как приливная волна. Улыбка задорная плясала на его лице и горели золотом пшеничным волосы. Словно вытесанный в горящем льду, Куруфинвэ воротился вместе с ним, но вскоре занял свое место пред наковальней — отец не любил, когда работа останавливалась. Тьелькормо же покорно склонился перед отцом, готовый по первому зову выдвигаться в путь. — Найди Майтимо, — велел Феанаро, нахмурившись, — а коли в беду он попал, дай знак. Мы тут же придем на выручку. — Да, отец. Стрелы в его серебряном колчане тихо звякнули, когда Тьелькормо обернулся, чтобы уйти, а рядом с ним вечной тенью трусил верный пёс, больше похожий на огромного серого волка.