Этот случай показывает, что коллекторы могут помочь.

Сарай снова погрузился в тишину — на этот раз тягучую, вязкую, полную невысказанных слов. Stinger стоял в дальнем углу, уткнувшись капотом в стену, и никто не решался его тревожить. Touareg издалека наблюдал за ним, прокручивая в голове возможные реакции. Он ожидал грусти. Печали. Тихого, благородного принятия судьбы. В конце концов, Stinger всегда был гордым — вспыльчивым, резким, но достойным. Touareg представлял, как тот через полчаса медленно выкатится из угла, тихо скажет: «Я согласен», и все они, опустив фары, будут молча переживать этот момент. Трагично. По-взрослому. С чувством собственного достоинства. Реальность оказалась иной. Из дальнего угла донёсся сначала низкий, вибрирующий гул — так дрожит воздух перед грозой. Затем гул перерос в рокот. А затем Stinger резко, с визгом шин по земляному полу, развернулся и подкатил к остальным. Он вёл себя как подросток, которому пиздец. — Да какого хрена вообще?! — взревел он, и его двигатель взвыл на высоких оборотах. — Почему я?! Почему из всех — именно я?! Camry вздрогнула и прижалась к Silverado. Silverado чуть опустил капот — инстинктивный жест защиты. — Я — Kia Stinger, мать вашу! — продолжал он, сверкая фарами. — Три сотни лошадей, турбонаддув, задний привод! Я создан для скорости, для адреналина, для трассы! А вы предлагаете мне... мне... лечь под этот чёртов сарай на колёсах?! — Stinger, послушай... — начал Touareg. — Нет, это ты послушай! — перебил он. — Где справедливость?! Где?! Я всю жизнь честно зарабатывал свои километры! Я не брал кредитов, не влезал в авантюры! И вот чем это кончается?! Я должен своим кузовом расплачиваться за чужие долги?! Его голос — громкий, возмущённый, практически истеричный — эхом разносился по сараю. Сверчки за стеной давно замолкли, испуганные этой тирадой. — Это нечестно! Это просто пиздец как нечестно! Почему не Camry?! Она вон — тихая, спокойная, может, ему такие и нравятся! Или Silverado! Он большой, мощный — может, RS на такое ведётся! Почему я?! Camry издала тихий, возмущённый писк. — Эй! — обиженно сказала она. — Я вообще-то здесь ни при чём! Silverado кашлянул и отвёл фары, предпочитая не вмешиваться. Touareg смотрел на Stinger во все фары. Он ожидал слёз. Он ожидал тихого, скорбного принятия. Он не ожидал бунта в духе шестнадцатилетнего мажора, у которого отобрали ключи от папиной машины. Это было... странно. Неуместно. Но в чём-то — Touareg не мог не признать — Stinger был прав. — Stinger, — попытался он снова, перекрикивая рокот. — Я понимаю твои чувства... — Да ни черта ты не понимаешь! — взвыл тот. — Ты вообще Touareg! Ты прагматичный немец, у тебя всё по полочкам! А я — эмоциональный корейский спорт-седан! Я не могу просто взять и согласиться на такое! Это унизительно! Это... Он осёкся, подбирая слово. Но Touareg уже не слушал. Потому что в его процессоре всплыло тревожное уведомление. Шум. Громкий шум. RS был где-то рядом — он кружил в этом районе, и его акустические датчики были настроены на любую активность. А Stinger орал так, что его, наверное, было слышно на другом конце города. Если Audi услышит... — Stinger, заткнись, — резко оборвал его Touareg. — Что?! — возмутился тот. — Ты ещё и затыкать меня будешь?! После того, что ты мне предложил?! Да я... — Stinger, прошу тебя, тише, — подключилась Camry, нервно оглядываясь на стены сарая. — Он может услышать... — Да плевать! Пусть слышит! Может, если он услышит, какой я несогласный, он передумает! — Или разозлится ещё больше, — мрачно заметил Silverado. Touareg подкатил ближе к Stinger, практически прижавшись к его бамперу, и заговорил быстро, с нажимом: — Послушай меня. Я понимаю, что ты зол. Я понимаю, что тебе страшно и обидно. Но если ты сейчас не заткнёшься, RS найдёт нас в ближайшие пять минут. И тогда уже не будет времени ни на раздумья, ни на переговоры. Ты меня понимаешь? Stinger замолчал. Не потому что согласился — просто переводил дух. Его двигатель всё ещё работал на повышенных оборотах, фары горели ярко, кузов подрагивал от едва сдерживаемых эмоций. — Я просто... — начал он снова, чуть тише, но всё ещё громко. — Я просто хочу, чтобы вы поняли! Я не вещь! Я не разменная монета! Я живой! У меня есть чувства! — Мы знаем, — мягко сказала Camry. — Мы все знаем. — Тогда почему?! Touareg лихорадочно соображал. Stinger не успокаивался. Его голос всё ещё звучал громко, и с каждой минутой риск обнаружения рос. Нужно было что-то делать. Что-то, что заставит его замолчать — хотя бы на время. Потому что если RS их найдёт сейчас, пока Stinger в таком состоянии — всё будет кончено. — Stinger, — сказал он максимально спокойно, хотя внутри у него всё дрожало. — Давай договоримся. Ты сейчас замолчишь. Мы доживём до утра. А утром я лично пойду к RS и попробую договориться о другом варианте. Даже если мне придётся предложить себя вместо тебя. Договорились? Stinger замер. Его фары уставились на Touareg с недоверием. — Ты... ты бы сделал это? — Я сказал, что попробую, — твёрдо ответил Touareg, надеясь, что это хотя бы отчасти правда. Повисла пауза. Stinger переваривал услышанное. Его двигатель постепенно сбавил обороты. Наконец он тихо, почти шёпотом, произнёс: — Ладно. Я помолчу. Но если ты обманешь... — Не обману, — пообещал Touareg и сам не знал, верит ли в свои слова. Сарай погрузился в тишину. Сверчки за стеной осторожно возобновили свою песню. А где-то вдалеке, за несколько кварталов, рокотал двигатель Audi RS 6 — всё ещё ищущий, всё ещё голодный, но пока не подозревающий, где прячутся его должники. До рассвета оставалось четыре часа. И ни один из них не знал, что будет дальше.