В объятиях метели.

Прошла неделя. Поначалу Тэхён жил в оцепенении. Он отсыпался в своей мягкой постели, ел простую, но сытную пищу, которую ему приносили. Потом он начал постепенно исследовать отведенные ему комнаты — библиотека со старинными книгами в потрепавшемся кожаном переплете, солнечная оранжерея, где даже зимой цвели странные, бледные цветы. И всегда, везде, он чувствовал на себе незримое, тяжелое внимание Чонгука. Чонгук мог исчезать на целый день, оставляя после себя лишь легкий шлейф кедра и хвои, а мог появиться внезапно — в дверном проеме, в глубине зала — и наблюдать. Молча. Его темные глаза, казалось, видели не просто Тэхёна, а весь его страх, скрытый под кожей. Альфа почти не касался его. Только иногда, проходя мимо, мог провести прохладными пальцами по его запястью, поправить прядь волос. Каждое такое прикосновение било током, заставляя сердце бешено биться от страха и от чего-то еще, смутного и непонятного. Чонгук задавал отстраненные вопросы о мире снаружи, о людях, и слушал ответы с легким интересом. Сам же о себе почти ничего не говорил. Лишь иногда в его взгляде, задерживающемся на омеге, вспыхивала та самая сфокусированная, голодная искра, которая так напугала Тэхёна в первую ночь. Но он не делал ни одного резкого движения, не говорил ни одного грубого слова. Тэхён ловил себя на мысли, что начинает находить в этом покое жуткое утешение. Страх не ушел, но притупился, превратившись в постоянную настороженность. А еще была благодарность. Чудовищная, неловкая благодарность к тому, кто спас его, непонятно с какой целью. В одну из ночей, когда небо очистилось, а метель наконец-то успокоилась, Чонгук вошел в комнату Кима и увидел его, читающим книгу на кровать. — Хочешь выйти? — неожиданно спросил Чонгук. — Луна почти полная, да и лес после метели выглядит прекрасно. Тебе понравится. Тэхён, уже уставший от замкнутых пространств, кивнул. Чонгук протянул руку, и Тэхён, после секундного колебания, положил свою теплую ладонь в его. Тишина в лесу была оглушительной. Только их шаги хрустели на снегу, а лунный свет заливал все сине-белым сиянием, отбрасывая резкие черные тени от голых деревьев. Воздух был ледяным, чистым и обжигал легкие. Тэхён вдохнул полной грудью, впервые за неделю почувствовав призрачную свободу. Они молча шли по тропинке, огибая здание. И тут ветер донес другой запах. Что-то металлическое, гниющее. Тэхён замедлил шаг, после чего сразу свернул с тропинки, движимый внезапным, леденящим предчувствием. — Тэхён, не туда. — мягко позвал его Чонгук, шедший чуть позади. Но юноша уже все увидел. Из-за сугроба, под низко склонившейся елью, торчала рука. Застывшая, посиневшая, в порванной рукавице, которую Тэхён узнал сразу. Это была рукавица того самого альфы, который послал его в метель за колой. От увиденного Тэхён споткнулся и упал в снег. Паника, которую он так тщательно хоронил все эти дни, вырвалась наружу, сжимая горло. Истерический вопль сорвался с его губ, превратившись в белое облачко на морозе. — Медведь. — прозвучал над ним спокойный, глубокий голос. — Они иногда просыпаются среди зимы. Голодные, злые. Чонгук стоял рядом, его лицо в лунном свете было бесстрастной маской. Лишь в глубине глаз мелькнула искра досады — не на труп, а на собственную забывчивость, на эту оплошность. Он наклонился, и его сильные, холодные руки обхватили Тэхёна под плечи, легко поднимая на ноги. — Не смотри. Идем. Тэхён бессмысленно мотал головой, слезы текли по его лицу. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью и не мог здраво думать, только чувствовать ужас. — Медведь... Зимой?.. — сорвался с губ Тэхена едва слышный шёпот. — Голодный зверь не знает календаря, — без единой эмоции произнес Чонгук, уже ведя его назад, крепко обняв. Дверь закрылась, отрезав мороз и тот отвратительный запах крови. Но Тэхён все еще трясся, его дыхание было прерывистым, а в горле стоял ком. В большом зале, у пылающего камина, альфа усадил Тэхёна в кресло, а сам опустился перед ним на колени, взяв его ледяные руки в свои. Чонгук крепко сжимал ладони Кима, понемногу выпуская свои феромоны. И тогда Тэхён начал постепенно успокаиваться, дыхание выравнилось, слёзы перестали идти так сильно, а легкие заполнил запах кедра и хвои, от чего на душе вдруг стало спокойно. — Дыши, — тихо сказал Чонгук, его голос был бархатным, гипнотическим. Глаза, темные и бездонные, не отпускали омегу. — Глубоко. Это просто медведь. Он в лесу. Лес полон опасностей. Но ты здесь. Со мной. Мужчина стал медленно водить большим пальцем по тыльной стороне ладони Тэхёна. — Тебе нечего бояться. Ни медведей, ни метели, ни одиночества. Я здесь, и я не позволю ничему и никому тебя тронуть. Его слова были тихими, но в них звучала железная, не допускающая сомнений уверенность. Феромоны все еще висели в воздухе, и Тэхён чувствовал, как его веки тяжелеют, а тело наливается теплой слабостью. Ужас снаружи стал казаться дурным сном, а реальностью было только это: жар камина, крепкие руки и низкий голос, обещающий защиту. — Но это не было похоже на медведя... — попытался произнести Тэхён сквозь туман утекающего сознания. — Ты мне не веришь? — спросил Чонгук, и в его глазах вспыхнуло то самое пламя, не терпящее возражений. Техён отрицательно мотнул головой, доверяясь мужчине. Чонгук не стал бы ему врать, ведь так? — Ну и хорошо, — прошептал Чонгук, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он поднялся, легко подхватив Тэхёна на руки. — Пойдем, я разожгу в твоей комнате камин. Тебе нужно нормально согреться и поспать, этот камин уже не греет. Весь путь Чонгук думал, как небрежно он в порыве ярости оставил то тело в сугробе, совсем забыв убрать. Глупая ошибка. Но, глядя на доверчиво прильнувшего к нему Тэхёна, он понял, что даже эта ошибка может служить цели. Она показала омеге, что там, снаружи — смерть. А здесь, с ним — защита. Даже если эта защита пахла кедром и свежей кровью.