В объятиях метели.

Спустя время. Тэхен перестал так сильно бояться бесшумных появлений мужчины, привык к тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и потрескиванием поленьев. И, главное, стал больше разговаривать. Сначала неловко, потом, сам того не замечая, начал рассказывать о своем одиночестве, о глупой надежде вписаться в ту рождественскую поездку, о мелочах из прошлой жизни. Чонгук слушал, откинувшись в кресле, и в его взгляде иногда мелькало что-то похожее на голод. Чонгук, в свою очередь, баловал его. В библиотеке появились новые книги, современные, с яркими обложками. На столе, в комнате Тэхёна — дорогие сладости, фрукты, которые казались невозможными в зимнем лесу. И Тэхён ловил себя на мысли, что ищет глазами Чонгука, когда тот надолго исчезает. Что тишина усадьбы без его тихих шагов казалась слишком громкой. Чонгук был сдержан, но его контроль постепенно начал увеличиваться и переставал быть похожим на простую заботу. Он знал, когда омеге снились кошмары, хоть тот спал тихо и ни разу не жаловался, и появлялся в дверях с бокалом теплого молока. Он угадывал его настроение по запаху. И с каждым днем его собственные феромоны все глубже въедались в сознание Тэхёна. Но иногда, в самые тихие моменты, когда Тэхён, казалось бы, отвлекся на книгу, он начинал чувствовать на себе тяжелый, голодный взгляд. И в воздухе тогда витало едва уловимое напряжение. Но стоило Тэхену посмотреть в сторону, откуда он чувствовал все это, так там быстро исчезала какая-то тень, уж слишком похожая на силуэт Чонгука. Спустя пару таких случаев Ким стал списывать это на стресс после встречи с медведем. Чон же хороший альфа и не стал бы сверлить его таким мрачным взглядом. Однажды вечером всё изменилось. Тэхён сидел в библиотеке у камина, завернувшись в плед, который альфа принес ему на днях. Ким старался сосредоточиться на книге, но мысли путались, образовывая в голове кашу. За окном снова завывала метель, третья за неделю, будто лес не желал отпускать свою добычу. Чонгук вошел, неся два хрустальных бокала с темно-рубиновой жидкостью. — Не вино, — сказал он, отвечая на немой вопрос во взгляде Тэхёна. — Настойка на альпийских травах. Согреет. Он протянул бокал, и их пальцы соприкоснулись, после чего Тэхён почувствовал не просто холод от стекла, а дрожь, исходящую от самого Чонгука. Чонгук отпил из своего бокала, и его глаза в свете огня казались совсем черными, бездонными. Он смотрел на Тэхёна, и в этом взгляде не было привычной отстраненности. Была абсолютная, хищная концентрация. — Ты сегодня пахнешь особенно сильно, — тихо произнес он. Голос был низким, хриплым. — Как перезрелый мандарин в сиропе. Ты чего-то боишься? Тэхён собирался было ответить, что это просто метель за окном слегка напрягает его, но слова застряли в горле. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, пропитанным феромонами альфы. Они не успокаивали, как раньше, а давили, опьяняли, лишая воли. Чонгук медленно поставил бокал. Звук хрусталя о дерево прозвучал невероятно громко. — Месяц, — прошептал он. — Целый месяц я сдерживался. Слушал твой голос. Наслаждался твоим присутствием. Берег эту хрупкую жизнь, которую преподнесла мне метель. Он сделал шаг вперед. Тэхён инстинктивно отпрянул в кресло, но бежать было некуда. В движениях альфы не было прежней плавной неспешности. Была голодная, животная стремительность. Он оказался перед креслом в мгновение ока, наклонился, и его холодные руки впились в подлокотники, загораживая Тэхёну путь. — Пожалуйста, — выдохнул Тэхён, и его собственный голос показался ему чужим. — Чонгук, не надо... — "Не надо"? — Чон тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ничего человеческого. Чонгук наклонил голову, и его дыхание сразу обожгло кожу на шее Тэхёна, прямо там, где пульсировала жилка, призывая, маня своим ритмом жизни. — Я спас тебя, — прошептал он прямо у самого уха. — И я же убью тебя. Боль, когда клыки разорвали кожу, была ослепительной, яркой, как вспышка. Тэхён вскрикнул, но звук был мгновенно подавлен ладонью Чонгука. Тэхён чувствовал, как жизнь вытекает из него, но изо всех оставшихся сил он слабо пытался оттолкнуть чужую голову, приникшую к его шее, но руки были бессильны. Перед глазами поплыли темные пятна, а звуки слились в один оглушительный гул. Он чувствовал слабость, накатывающую волнами. Холод, начинавшийся в кончиках пальцев и ползущий к сердцу. Камин, книги, лицо Чонгука — всё расплывалось, теряя очертания. Сердце перестало биться.