Владыка Цветов и Шрамов

Существо как будто еще не знало, кем оно должно быть. Рваные движения кистей, прозрачная мигательная перепонка — оно следовало за Хуа Ченом, отставая на шаг или два, но сохраняя эту неловкую дистанцию в каждое мгновение времени. Янтарный взгляд буравил спину, почти ощутимо покалывая где-то чуть ниже лопаток и чуть левее позвоночника; демон был готов поклясться, что оно в любой момент может вытянуть коготь (или то, во что превратились изящные длинные пальцы) и дотянуться до небьющегося сердца, за которым оно так пристально следило. Изредка оно то ли всхлипывало, то ли просто втягивало воздух, захлебываясь от его сухости и жары; в эти секунды Хуа Чену хотелось проклясть себя за то, что замирает на месте, не в силах не реагировать на этот голос, и броситься назад — потому что, может быть, там, под этой изломанной маской все еще есть хотя бы осколочек божества, которое он не сумел сохранить, хотя клялся, что всегда будет рядом. — Саньлан, — каркнуло существо через час или два после того, как барьер вокруг горы пал. — Саньлан. Обернись. Оно не связывало слова между собой — скорее, наоборот, выкашливало не больше двух слогов подряд, и «обернись» от этого разделилось надвое, «обер-нись», разделенное судорожным вдохом. Хуа Чен не понимал, кто из них двоих тянет воздух через сжатые зубы, ведь обоим не нужно было больше дышать, но почему-то ему показалось, что и он сам пытается наполнить легкие, забитые соляной пылью. — Обер… нись. Прошу. Оно еще словно помнило себя кем-то другим. Неловко переставляло слишком длинные ноги, похожее на переломанного журавля или аиста, подтягивало колени вверх (под белоснежным, искрящимся одеянием было слишком хорошо видно, что в них больше суставов, чем может быть у человека или хотя бы кого-то им подобного), с лающим кашлем выплевывало слишком длинные для него слова. — Умин… это я. Обер… нись! Ты… обещал! Хуа Чен словно натолкнулся на невидимую стену. Голос на мгновение стал почти тем же, который когда-то просил не оставлять его, тем же, которому еще не перерожденная душа воина клялась всегда быть рядом. Обсыпанные пудрой пальцы коснулись рукава отведенной назад руки, схватили ткань, сминая ее, прорывая насквозь и не осознавая еще своей полной силы. — Не смей называть это имя, — сквозь зубы процедил Князь. — И убери от меня руки, пока они еще растут на своих местах. Ладонь скользнула ниже — к поясу, на котором зазвенел Эмин, тут же получивший ощутимый удар от хозяина. Хуа Чен не удивился бы, увидев перерожденную вместе со своим владыкой Жоэ — но она, кажется, стала всего лишь одной из лент, вплетенных в светлые волосы, и больше не была живой. Такое тоже случалось — артефакты отдавали силу, для чего и создавались когда-то давно, и превращались в обычные вещи: оружие, украшения, одежду. — Умин… поче… му? Я… стал… сильным. Чтобы… ты не… — Здесь нет никого, кто звался бы этой кличкой. Тем более — для тебя. Демоны не признавали чужого господства, а теперь, когда существо пыталось залезть в самую суть Хуа Чена, он почти перестал сдерживаться. Еще немного — и наверное, ударил бы наотмашь, рукой, а не словами, чтобы вбить каждый звук обратно в горло этого… хуапи, влезшего в чужое обличье и чужую память. Все эти века всё, что оставалось ценного у тогда еще не Князя Демонов — это воспоминания и имя, и даже их существо пыталось осквернить своим грязным языком. Почти та же слепая ярость, которая заставила его вбить Ци Жуна в пол, поняв, чью именно статую тот использовал вместо подставки для ног. Почти та же багровая пелена перед глазами, невыносимое усилие воли — чтобы не развернуться, замахиваясь всей своей мощью, не сломать это существо в мелкие осколки. У существа все еще было лицо божества, повторенное демоном слишком много раз, чтобы ошибиться хотя бы в малой черте. Те же очертания губ, форма глаз, даже длина ресниц ничуть не изменилась; лицо было идеальной копией единственного, кого он не посмел бы тронуть даже под угрозой уничтожения всего мира. — Обер… нись… — голос существа становился тише, вдохи — все более судорожными и слышными, как будто оно действительно нуждалось в воздухе. — Хун-эр… умо… ляю… Оно выбрало идеальный удар. Тело Хуа Чена закаменело, сдерживаемое уже не волей, а бешенством, которое поднималось медленно, как голодное животное. От этого имени он не мог отречься так же просто, как от любого другого; это имя, сказанное исковерканным голосом божества, было последним, что у него было своего — только имя и коралловая бусинка в волосах. И теперь от имени остался только сухой, лающий кашель, издаваемый этой… мерзостью, стоявшей сейчас за его спиной. Демон все еще не поворачивался, понимая, что если обернется — то не сможет больше удерживать в себе ярость, тлеющую ледяным огнем, и нападет на эту тварь, посмевшую присвоить не только его имя, но и лик единственного, кто был для него важен. А потом — в единственное мгновение — наступила тишина, нарушаемая только коротким звуком удара чего-то каменного о землю. Не было слышно ни дыхания существа, ни его слов, и сам взгляд, коловшийся в лопатку, словно тоже исчез. Оно… ушло? «В мире демонов существует обычай. Если демон остановит на ком-нибудь свой выбор, тогда он может доверить свой прах в руки этого человека», — кажется, это когда-то Саньлан сказал не знающему еще ничего о нем «даосу», а потом — почти сразу — отдал ему то, что сейчас лежало (когда он успел обернуться? Он не понял этого сам) на голой земле. Алмазное кольцо, рядом с которым на той же тонкой цепочке был надет обычный серый камушек, обкатанный волнами. «Куриный бог», от которого пахло горьковатой солью. — Будет… твое, — каркнули откуда-то сверху. Дешевый амулет, который можно найти на любом побережье и почти в любой мусорной куче. Кажется, существо ненавидело его, раз решило, что это будет хорошей шуткой — отдать свой невзрачный прах тому, кто больше всего мечтал, чтобы оно исчезло.