Владыка Цветов и Шрамов

Нить натянулась снова, врезаясь в палец, и опять провисла, вильнув с шестого радиуса на Люпиновую. Такое чувство, что она специально водила демона кругами — с пятого радиуса на второй, потом через все сектора к зоне геотермальных вод, потом обратно по Китовьему проспекту, и снова наружу к Золотой зоне, да таким маршрутом, что у вышедшего еще до восхода искусственного солнца Хуа Чэна отваливались вполне себе человеческие ноги; после бессмертного, не знающего физической усталости тела боль в перенапряженных мышцах казалась чем-то совершенно непривычным. Даже тренировки для поступления в Пик были более щадящими, чем надменно сверкающая багровая нить, ведущая его за собой. По привычке демон считал пройденное расстояние в ли, и когда оно перевалило за шестой десяток, настроение уже опустилось ниже самых глубоких расщелин. Привычно сотворив небольшую иллюзию, чтобы не привлекать внимания окружающих тем, как подозрительно хлюпали купленные незадолго до поездки кроссовки, он замедлил ход; если сейчас остановиться — живое и протестующее тело не сможет двинуться снова, только упасть и распластаться по плитке, которой была выложена, кажется, улица Магнолий. В глазах медленно размывался окружающий мир. Зеленый, серый, светло-голубой; багровый разрез, рассекающий три этих цвета, заполненные гулом голосов, на неравные части. Хуа Чэн зажмурился, протер глаза, не позволяя себе замереть — как же ему не хватало сейчас не знающего усталости и боли демонического тела! — Хай-цзы! — нить словно закостенела в воздухе, лучом устремляясь от Зеленых Магнолий к небольшому переулку, ведущему в сторону Серого парка. — Не разбегаться, а то я всех поймаю и вместо парка пойдем к дядюшке Вану мыть полы и посуду! Останавливаться было нельзя, но разве прикажешь что-то человеческому, глупому, непослушному телу? Оно замерло на месте, замечая, как среди всех этих размытых цветных пятен проступает высокая фигура в светлых, почти белых одеждах — широкие спортивные штаны, небрежно завязанная на поясе рукавами рубашка (или, может быть, куртка, захваченная на случай внезапного полива парка), молочно-белая футболка… …руки. Подбежавший ребенок повис на предплечье звавшего, вынуждая наклониться к себе, и, подпрыгивая от нетерпения, рассказывал что-то очень важное, и, несомненно, неотложное; с другой стороны чинно вышагивала девочка лет трех, гордо держась еще не за всю ладонь, но уже почти за четыре пальца. — А-Сяо, хватит хулиганить! — темные волосы, собранные в небрежный пучок, мазнули по белой спине. — Я расскажу маме, и тебе не дадут мороженое. И гулять со мной тоже не разрешат больше! А-Чэн… На секунду изнутри полыхнуло теплом. Мазнуло крылышком бабочки — хорошо, что скулы не взялись теми ужасными розовыми пятнами, которые расцвечивали лицо при каждой вспышке эмоций; мир ненадолго снова обрел формы и звуки, почти утраченные за этот безумный забег по Пику. — …я сколько раз говорил, что нельзя на дорогу выбегать? И снова разбился. В конце концов, как он, действительно, мог подумать, что его не просто узнают, а обратятся так — по-домашнему, как к давно знакомому и близкому? Он ведь специально сворачивал память Се Ляня перед вселением души так, чтобы она держалась как можно дольше нетронутой — так в запасе было больше времени, которое было единственным шансом на успех. Поднять ногу и сделать еще один шаг оказалось даже больнее, чем слышать строгие, но с тем ласковые окрики; боль была физической, реальной, привязывающей к миру прочнее, чем любые фантазии. Стопы снова обожгло движением ткани по живому мясу, заныли пятки и поясница, и без того уже перенапряженные сегодняшним безумием. И еще шаг, и еще один, чуть раскачиваясь при ходьбе, как зомби из дурацкого фильма, который отец привез в качестве «обучающей комедии». Мама тогда еще пошутила, мол, зомби вообще-то так не ходят — а сейчас Хуа Чэн на секунду задумался, что наоборот, именно так; ведь зомби не умеют ложиться и отдыхать, поэтому у них стертые ноги, уставшая спина, и они очень плохо видят, потому что они устали смотреть на этот мир. Он шел медленнее, чем стайка детей, и поэтому догнал их лишь в парке, следуя уже не за нитью, обвисшей и не нужной больше, а за звонкими голосами. Детская площадка была в полули от входа, укрытая аккуратным искусственным газоном и резиновой крошкой, и эти последние несчастные пара сотен шагов оказались пыткой, опять же, далеко не для души. Наверное, стоило взять хотя бы самокат — но в своем стремлении найти Се Ляня, конечно же, он не додумался до такого. — Эй, гэгэ! — удар под колено подломил и без того не особо послушную ногу. — Ой, прости, я нечаянно… Если бы он прошел хотя бы чуть меньше — и нить не вела его по всем секторам, петляя, как вспугнутый заяц, — может быть, сумел бы удержаться на ногах. В глазах темнело уже не от усталости, а от стыда за собственную слабость. — Сяо Юй… ох, господи! Отойди пока в сторонку, потом расскажешь, хорошо? — даже сквозь темную пелену перед глазами Хуа Чэн различил светлый, даже, скорее, невыносимо-белоснежный силуэт, рванувшийся к нему. На одной лишь гордости (сил, кажется, уже не было даже на то, чтобы просто дышать) он приподнялся, опираясь подрагивающей рукой на ствол софоры, и натянул на лицо улыбку, надеясь, что та не вышла слишком уж неживой. — Все в порядке, спасибо, я в норме, — собственный голос показался демону не просто неубедительным; услышав такое от кого угодно, он бы первым хмыкнул и протянул что-то в духе «Разумеется, в норме — для трупа так вообще в прекрасном состоянии!», но может быть, Се Лянь не заметил бы обмана. — Да-да, диди, я вижу, в какой ты норме. Я, конечно, в таком случае император небесный, но давай ты сейчас расслабишься и дашь мне посмотреть, хорошо? Я заканчивал курсы общей помощи в Пике Цаньцяо, — от невыносимого желания прижаться к руке, касающейся сейчас лба в невинном жесте целителя, свело скулы. — Господи, ты что с собой сделал?! Его подхватили на руки — легко, как будто он был невесомой игрушкой, — и тело отозвалось одним сплошным комком судорог, сводя практически все мышцы, которые еще не превратились в налитые огнем куски камня. Белый вырез футболки перед глазами, светлая кожа… осознание ситуации пронзило Хуа Чэна стрелой, застревая в гортани — повторялся тот самый фестиваль фонарей, только на лице божества не было золотой маски, да и стены не было, только его божество и он сам, снова закрытый чужими руками от мира. — Сяо Юй, хочешь извиниться и помочь — сбегай за аптечкой, автокиоск у входа. Бери желтую и беги обратно, только сам не упади, а то и тебя будем осматривать, — голос проходил через все тело демона, не давая отключиться окончательно. — Хай-цзы! Поиграйте пока в слова или с мячиком, но не бегайте, хорошо? — Да, гэгэ! — А что с этим братиком? Его Сяо Юй побил?.. — Сяо Юй — слабак, он даже кольцо себе не нашел еще! Кого он побил? — Нет, я точно видел, что он его толкнул, и братик упал! — А гэгэ его лечить будет? — А я могу подуть, и будет не больно, мне мама всегда дует, когда больно! Детский гомон превращался в пустой шум, звенящий гул, отдаляющийся куда-то в темную пустоту. Голоса смешивались, сплетались, сливались друг с другом — такие одинаковые, такие звонкие, такие… — Отойдите на два шага, пожалуйста, — в темноте был только один важный голос. К нему нужно было идти, нельзя было уходить от него. — Мэймэй, дай мне водичку, пожалуйста. Вот так, спасибо, ты мне очень помогла. Голос был… теплым. В него хотелось завернуться и остаться так навсегда — он обещал спокойствие и безопасность. Защиту. Защиту?.. …из темноты Хуа Чэна вырвала резкая, жгучая боль — она обрушилась на ноги, почему-то лишенные обуви, и тело снова рефлекторно изогнулось, пытаясь избежать следующего прикосновения. Он был готов проклясть себя за эту идею — в конце концов, что мешало не рождаться вместо живого человека, а создать фантома, чтобы он не чувствовал ни боли, ни голода, ни усталости? Что мешало не слушать советов этих напыщенных пустословов с Небес? — Тише, диди, тише, я знаю, сейчас будет полегче, заморозку нельзя накладывать без обработки, — кажется, его… гладили? Даже не так — поглаживали той же рукой, что только что держала его за плечи, пока вторая сноровисто промакивала еще сочащуюся кровь. — Ты ж мой хороший, умничка, не дергайся… От Се Ляня пахло ментоловым шампунем. Детские голоса все еще звучали, но словно вдалеке, понарошку; все, что было сейчас центром мира Хуа Чэна — это то, как его мягко, почти нежно касались пальцы, окрашенные его собственной кровью. Грязной, смешанной с сукровицей и потом, отвратительной кровью. Салфетка сменилась чем-то еще — кажется, бинтами, пропитанными эликсиром регенерации, такой стоял и дома на случай внезапных порезов и царапин; ладонь Се Ляня скользнула к щиколотке, мягко погладила, расправляя самый нижний слой бинта. Судорожный вдох от осознания происходящего Хуа Чэну сдержать не удалось — и он вновь винил в этом человеческое тело. — Больно? Прости, солнышко, — сердце замерло на секунду, проваливаясь ниже Призрачного Города, потому что Се Лянь спокойным, почти привычным движением наклонился, касаясь губами свода стопы, а потом скользнул к болезненно дернувшимся пальцам, уже замотанным так, что позавидовал бы любой бальзамировщик. — Сейчас поцелую и все пройдет. У котика боли, у собачки боли, у диди не боли! Нет, сердце, кажется, все-таки остановилось. Это было невозможно. Сон? Безумный кошмар, который закончится тем, что он проснется на горе Тунлу, и будет идти сорок восьмой день с ее закрытия? Или на самом деле он лежит сейчас в том небольшом святилище, и красный зонт никогда не опускался рядом с ним на землю?.. — Ой, — Се Лянь виновато моргнул, всё еще придерживая его за плечо. — Я тебя совсем засмущал, да? Прости, привычка… я тут с мелкими совсем одичал. Кстати, — он наклонил голову набок, — а как тебя зовут-то, «герой»? А то я тебя уже и вылечил, и заговорил, а мы даже не познакомились. Хуа Чэн открыл рот, но не смог издать ни звука. Сказать «Хуа Чэн»? Сказать «Хун-эр»? Сказать, что он готов сдохнуть прямо здесь от счастья и позора? В его голове всё еще пульсировало это «у диди не боли», и имя, кажется, просто вылетело из памяти вместе с остатками здравого смысла.