Владыка Цветов и Шрамов

Он, наверное, молчал слишком долго — в ушах все еще звенел смущенный голос Се Ляня, отдаваясь неловкой дрожью за ребрами, и нарушить этот отзвук казалось сродни святотатству. Мир размывался, снова обретал четкость, раз за разом рассыпался на абсолютно несовместимые кусочки мозаики — и снова собирался в единое целое, где он полулежал, опираясь спиной на возвышение подиума, а щеки горели неровными пятнами едва ли не сильнее, чем болели ноги. Хуа Чэн уже давно понял, что тело всегда накладывало свой отпечаток на каждого. Младенец, еще не отнятый от груди, не может заговорить без ошибок; не умеющий ходить ребенок не побежит, даже если душа будет пытаться заставить тело встать на две ноги. Сейчас же его разрывало на части — тело требовало покоя и сна, желательно прямо здесь и сейчас, а сердце вырывалось из груди даже от того простого факта, что Се Лянь все еще касался его. Длинные пальцы прощупывали икры — абсолютно не интимный жест, и со стороны это, наверное, выглядело как обычная попытка размять мышцу, сбившуюся в плотный комок под кожей, но каждое касание было для Хуа Чэна хуже, чем любая из пыток, придуманных за все времена мира. — Хороший мой, ну мне же нужно как-то с тобой разговаривать, так? Не буду ж я тебя звать Умин-диди, а то прямо историческое кино какое-то получается, — из-за привычной, судя по легкости движений, позы Се Ляня легкий смешок показался скорее фырканием огромного кота. Если бы Хуа Чэн мог пошевелиться, он бы, может быть, осмелел настолько, чтобы протянуть руку и поправить чужие мягкие даже на вид пряди, упавшие на глаза, но сейчас его хватало только на то, чтобы пытаться дышать ровно, не сбиваясь на нервные сухие всхлипы. — В общем, выбирай. Или Хун-эр, или Хэй-эр, у меня с фантазией не очень, так что не хочешь говорить сам — я придумаю за тебя. Если бы не усталость, думал позже демон, может быть, он смог бы сдержаться даже с этой последней соломинкой. Если бы не незрелое тело, еще не умеющее держать маску, пока разум внутри мечется загнанным бешеным зверем — все было бы не так. Если бы не тон, мягкий, ласковый, со смешинками в знакомом, до боли родном голосе. Если бы не чувство безопасности, нахлынувшее злым приливом и растершее в пыль остатки той самой гордости. Если бы не… …воли хватило только на то, чтобы не завыть в голос, а заскулить побитым щенком, сползая с нижней ступени подиума на искусственную траву и сворачиваясь клубком. Дышать медленнее и ровнее, как учила мама, не получалось — тело хватало воздух рваными глотками утопающего, позволяя лишь самым краешком сознания цепляться за собственные принципы и хотя бы заглушать этот странный, не желающий замолкать вой. — Хун-эр?.. Ох, господи… — те же руки, которые только что касались его голеней, внезапно оказались у самой спины, поднимая и мягко прижимая к тонкой, пропахшей чем-то свежим футболке. — Надо было про это подумать сразу… устал, диди? Дыши со мной, давай, медленно вдох и выдох, все хорошо, сейчас я помогу… От этого становилось только хуже. Откуда бы Се Ляню было знать, что он выбрал то самое имя, которое когда-то сам услышал от ребенка, для которого стал единственным божеством? Откуда ему было знать, что сейчас, не обладая даже толикой той памяти, он воплощал одно из самых страшных воспоминаний, приносившее яд не своей болью, а тем кратковременным ощущением счастья, которое было только ужаснее из-за своей быстротечности? Хуа Чэн тоже вряд ли понимал происходящее полностью; тело, ведомое каким-то неясным инстинктом, вцепилось в тонкую ткань, приникая к чужому теплу как можно ближе и вжимаясь до боли в сведенных мышцах. Горло перехватывало болезненным, невыносимым, хрипящим скулежом, который вряд ли можно было превратить в слова (да и стоило ли пытаться сказать хоть что-то, когда наружу рвалось давно забитое в самый дальний уголок — «не уходи, пожалуйста, не уходи»?). — Сяо Мин, — голос Се Ляня стал тверже и увереннее. — Сейчас ты будешь моим помощником. Видишь, диди сейчас очень… — судя по заминке, даже всегда спокойный и воспитанный принц сейчас пытался избежать весьма неприличного слова, — очень плохо, мне нужно срочно отвести его домой. А ты поможешь мне с остальными, хорошо? Одна из рук, державших Хуа Чэна, куда-то исчезла, и пришедший на место ее тепла холод был невыносим. Тело сжалось еще сильнее, лицо демона оказалось в чужом плече — как будто так и должно было быть. — Тебе нужно будет проследить, чтобы все взялись за руки, довести их до ворот сектора и проследить, чтобы все ушли по домам. А потом сам пойдешь домой и скажешь маме, что сегодня я с вами гулять не смогу пока, — рука снова опустилась на спину. — И сам доведи Мэймэй, она маленькая, может испугаться. Справишься?.. Голос ребенка был звонким, ввинчиваясь в уши посторонним шумом. Наверное, там было что-то гордое, как он рад доверию и что не подведет… но как было разобрать слова, идущие извне, если там, за пределами рук и запаха, была пустота? Она пожирала Хуа Чэна, медленно ухмыляясь ему голодными глазами. Тепло ладоней снова исчезло, резкий выдох (волосы на макушке чуть щекотно дернулись, превращаясь в вихор), рывок вверх; Се Лянь говорил что-то о том, что без обуви и в таком состоянии отпускать кого-то идти в одиночку — неправильно, и почему-то мир вокруг качался, как будто бог снова нес его, еще совсем ребенка, на руках в свой благословенный храм.