Владыка Цветов и Шрамов

Весь мир сжался до разноцветных кругов перед зажмуренными глазами и запаха ментолового шампуня. Странные звуки снаружи — что-то спрашивающие, предлагающие, просто зовущие — перекрывал стук чужого сердца и почти потерявшее смысл гудение голоса. Китовья песнь. Отец изучал огромные китовые скелеты, оставшиеся в подледных пещерах, и говорил, что там жили древние бистмастера — они умели говорить с китами и считали, что если превратить землю в сад из костей, то те прорастут и станут деревьями и травой. Но киты приплывали, оставляли свои тела — а земля была ледяной и мертвой, и сказки о «лесе» становились несбыточной мечтой. Откуда эти люди знали про леса? Откуда помнили о том, что трава должна быть зеленой? Откуда он сам, не телом даже, а разумом, помнил, каково это — когда тебя качают в руках, как ребенка, то и дело согревая дыханием волосы? Сознание словно раскололось надвое, оставляя вечному спокойствию только крохотную часть и отдавая все остальное кому-то, кто искал безопасности и тепла, цеплялся за ткань одежды и еле сдерживался, чтобы не рыдать в голос то ли от боли, то ли от странного облегчения. Глупое тело захватило собой разум, и в короткие секунды, ощущавшиеся как внезапные отливы, его затапливало смесью счастья и обжигающе-горького стыда. Гул снаружи становился тише, пока не исчез вовсе. Кажется, они свернули на какую-то из тихих улочек, примыкавших к паркам в каждой из планировок Пиков — застроенные однотипными двухэтажными домами, они отличались разве что цветом фасадов и палисадниками, разбитыми за невысокими заборчиками. Место, где жили не только ученики Пиков, но и работники, решившие, что более густонаселенные окраины им не по душе (а таких находилось немного, ведь быть в толпе означало быть в безопасности, как учили в каждом Пике). — Вот, почти дошли, — китовья песнь снова обретала черты. — Тебя совсем, что ли, не кормили, Хун-эр? Худой, как щепка, мама будет в ужасе, она мне до сих пор тех котят простить не может, а тут еще один недокормыш ей на голову… Потерпи еще немножко, тут ручка неудобная, ты просто не представляешь, насколько, но маме нравится, а с ней даже глава сектора спорить не рискнет… На мгновение его прижали чуть крепче; наверное, Се Лянь открывал дверь — то ли бедром, то ли как-то наваливаясь на нее локтем и без того занятой руки. Легкая тряска — снятая обувь? , накрывшая лицо тень, сандалово-древесный запах. Хлопок закрытой двери, прозвучавший как выстрел из пистолета. Господи, что он натворил?! Мало того, что из-за него Се Ляню пришлось отвлекаться от своих дел, так еще и тащить к себе домой, мараться обо все это, и… …абсолютно святотатственную, недопустимую мысль — «И он откажется от меня» — Хуа Чэн привычно задавил в зародыше. Как он вообще мог подумать, что божество может принять его как-то иначе, чем верного последователя? А отказать верящему в молитве — это право бога, и кто посмел бы сказать, что бог обязан принимать всех? Кто посмел бы указывать божеству, кого ему отталкивать, а кого приближать к себе? Скулеж превратился в шепот, медленно набиравший громкость. — Прости меня, прости, прости… — Хуа Чэн не мог остановиться. Он был виноват во всем, что сегодня произошло — в конце концов, что мешало дождаться, пока нить успокоится, или же просто не лезть никуда и посмотреть со стороны, не суясь ближе? Что мешало отказаться еще там, на площадке, и заставить тело подняться и отойти в сторону? Что мешало быть нормальным, не суясь под руку тому, кто вообще не должен был терять свое время из-за него? — Так, понял, — попытка вырваться из рук была пресечена на корню; Се Лянь, пытавшийся развязать одной рукой рубашку у себя на поясе, опустился на какой-то диванчик, перехватывая свою ношу поудобнее и прижимая к себе. — Посиди пока так, Хун-эр, хорошо? Полминуточки, я лишнее сниму, а то мама мне открутит не только голову, но и шею — она этих хухлей несчастных специально для ковров выращивала, а они после выделки воду не очень любят. Залью ее любимого хухля — и все, спать мне под окошком на хухлевой лежанке до конца жизни… Как относились смертельно пугливые травоядные «коврики» к тому, что Се Ляню придется спать под окном, Хуа Чэн понимал не то чтобы сильно хорошо, но от слов «открутит голову» замер, практически не дыша. Если из-за него Се Лянь пострадает, то в чем тогда вообще смысл всех этих проклятых перерождений? Не проще ли тогда было бы заключить собственную душу в какой-нибудь камень из тех, что легко разбиваются молотком, а потом дать такой молоток Линвэнь — и попросить шарахнуть посильнее, заодно развеяв прах где-нибудь над морем? Продолжать держаться вот так вот за теплое, ощутимо живое плечо было невыносимо, но убрать руку — невозможно. Тело снова переставало подчиняться, сжимая пальцы так, что наверняка останутся синяки, и Хуа Чэн успел еще подумать, что нужно бы расслабить руку, иначе он может причинить боль принцу… но вместо разума поводья перехватывало то, что снова поднималось изнутри. — Опять начинается, да? — в голосе Се Ляня не было ни капли обвинения или укора, и от этого было еще больнее. Как бог мог не обвинять его? Как голос мог звучать так мягко, словно с кем-то близким? Почему это было настолько мучительно, будто умирающему от жажды бросили флягу с единственным глотком воды, не смочившим даже пересохшего горла?.. — Все в порядке, ты не виноват, Хун-эр, сейчас мы кое-что сделаем, и тебе станет полегче. Давай, тут немного осталось, только не кричи совсем уж громко, ладно? А то соседи опять будут маме жаловаться, что я тут экзекуциями всякими занимаюсь. Его снова подняли в воздух. Не кричать?.. Почему? Перед глазами мелькнул небольшой, но широкий коридорчик; Се Лянь снова заерзал на месте — точно, это какая-то дверь. Но какая? «В пыточную», — черноватым юморком отозвалась та часть, которая еще оставалась хоть немного спокойной. — «Потому и просил не орать». Вспыхнувший в полумраке свет резал взгляд, и Хуа Чэн зажмурился, снова пряча лицо, на этот раз — куда-то в шею, укрытую длинными волосами. Снова на диван? Нет, Се Лянь явно опускался на пол. Но зачем?.. …осознание пришло моментально — вместе с, как ему показалось, ледяной водой, хлынувшей откуда-то сверху. Тело моментально задрожало, отдавая все лихорадочное тепло, накопленное перед этим, но зато прояснился разум — и тут же вспыхнул пониманием того, что сейчас происходит. Божество сидит под холодным душем, обнимая его и укачивая на руках, как младенца. Прикрывает ему глаза рукой, чтобы их не заливало так сильно; на темных слипшихся ресницах дрожат капельки воды, и от волос все еще пахнет ментолом, только запах размывается, превращаясь в призрачный отзвук. Сидит вместе с ним. Недовольно фыркает, когда вода попадает сзади на открытую шею. Держит его на коленях, превратив свое тело в подобие кокона, обвивающего со всех сторон. Говорит что-то почти неслышно, целует макушку — как ребенка… — Все, я сейчас замерзну насмерть, превращусь в ледышку и утеку в канализацию, когда растаю, — прошло, наверное, минут десять, может, больше — Хуа Чэн не мог точно сказать. По крайней мере, дыхание успокоилось, в голове звенела пустота, а то, что его отпустили и начали раздевать с явной целью завернуть в какое-то огромное полотенце, вытащенное откуда-то из стенного шкафа, воспринималось уже как неизбежность судьбы, которой можно лишь покоряться.