Безвылазно

Автобус дернулся, переваливаясь через лежачий полицейский, и Тео, не пристегнувший ремень, клюнул носом в спинку переднего сиденья. — Блядь, — сказал он, потирая переносицу. — Это было нападение. Вы видели? Автобус напал на меня. — Ты сам не пристегнулся, — заметила Джинни, не отрываясь от окна. — Я принципиально не пристегиваюсь в автобусах. Это форма протеста. — Против чего? — Против всего. — Тео наконец нашарил ремень и защелкнул его с видом человека, которого предали. — Ладно, допустим, я протестую недолго. Но сам факт был. Гермиона смотрела в окно. За стеклом проплывали окраины порта — обшарпанные склады, ржавые контейнеры, выцветшие рекламные щиты на испанском. Потом город кончился, сменившись зеленью — пальмы, кусты с яркими цветами, какие-то деревья, названий которых она не знала. Дорога пошла в гору, серпантином, и автобус загудел натужно, как старик, которого заставили бежать. — Остров Святой Елены, — прочитала Джинни в телефоне, который снова достала, потому что плевать хотела на их уговор. — Бывшая колония, основана в 1650-м. Население — двенадцать тысяч. Знаменит музеем колониальной архитектуры и производством какого-то особенного рома. О, ром. Тео, мы обязаны попробовать ром. — Мы обязаны попробовать всё, — согласился Тео. — Мы туристы. У нас есть священный долг — пить местный алкоголь и делать вид, что нам интересна архитектура. — Тебе не интересна архитектура? — спросила Гермиона, не поворачивая головы. — Мне интересно только то, что внутри зданий. Бары, рестораны, кровати. Стены — это просто коробка для хорошего времени. Автобус качнуло на повороте, и Тео снова клюнул носом, на этот раз поймав равновесие в последний момент. — Еще одно нападение, — сообщил он. — Я веду счет. Два-ноль в пользу автобуса. За окном быстро темнело. Гермиона заметила, как пальмы начали гнуться под ветром — не легкий бриз, а настоящий, крепкий ветер, который приносил с собой запах дождя. Первые капли упали на стекло через десять минут после выезда. Сначала редкие, потом чаще, и вскоре дождь уже барабанил по крыше с таким звуком, будто кто-то кидался горохом. — Я же говорила, — сказала Джинни, кивая на окно. — Дождь. — Это не дождь, — отозвался Тео, — это атмосферное явление, которое добавит нашему приключению драматизма. Мы как в кино. Сейчас должна заиграть грустная музыка, и камера медленно наедет на лицо главной героини. Он повернулся к Гермионе и изобразил операторский захват руками. — Главная героиня не в настроении, — сказала Гермиона, отводя его руки. — Главная героиня никогда не в настроении. В этом ее шарм. Автобус остановился у белого здания с колоннами — музей колониальной архитектуры. Дождь к тому времени превратился в ливень, и туристы выскакивали из автобуса, прикрывая головы сумками, пакетами и всем, что попадалось под руку. Экскурсовод — полная женщина с зонтом в цветочек — кричала что-то про то, чтобы все собрались у входа, но ветер уносил слова. — У кого есть зонт? — спросил Тео, втягивая голову в плечи. — У тебя должен быть, — ответила Джинни. — Ты говорил, что взял. — Я соврал. Я думал, будет солнечно. — Ты думал? На острове в Атлантике? Гермиона стянула с себя ветровку, накинула на голову и первая выскочила под дождь. Капли были теплыми, тяжелыми, и через три секунды она промокла до нитки. Джинни и Тео выпрыгнули следом, и они втроем, хлюпая кроссовками по лужам, добежали до входа. Внутри музея пахло старым деревом и воском для пола. Большой холл с лестницей посередине, картины в позолоченных рамах, старинная мебель за бархатными веревками. Кондиционер работал на полную мощность, и Гермиона почувствовала, как мокрая одежда становится холодной и липнет к телу. Отопления не было. Вообще. Какой идиот проектировал музей на острове без отопления? — Тут холоднее, чем на улице, — прошептал Тео, обхватывая себя руками. — Я сейчас превращусь в ледышку. — Ты сам хотел культуры, — напомнила Джинни, выжимая волосы прямо на мраморный пол. — Я не хотел культуры, я хотел рома. Ром — это культура. Это другое. Экскурсовод собрала группу в круг и начала рассказ. Гермиона честно пыталась слушать — что-то про сахарные плантации, работорговлю, освобождение, — но ее внимание рассеивалось. Она заметила Беллатрису, которая стояла в дальнем конце холла, у витрины с каким-то старинным фарфором. Светловолосая женщина — та самая, имени которой Гермиона не запомнила, — держала над ней зонт, хотя дождь был снаружи. Видимо, на всякий случай. Беллатриса была одета в светлый плащ, который сейчас, в полумраке музея, казался почти белым. Она не смотрела на экспонаты. Она смотрела куда-то сквозь них — или сквозь людей, или сквозь стены, — и на ее лице читалась та же скука, что и утром у бассейна. — А теперь пройдем в зал колониальной мебели, — объявила экскурсовод. — О боже, — простонал Тео. — Мебель. Мой любимый вид искусства. Как она стоит. Как она не двигается. Потрясающе. — Заткнись, — сказала Джинни, пихая его локтем. — Я серьезно. Это сарказм, но серьезный сарказм. Гермиона двинулась вместе с группой, стараясь не отставать и не смотреть в сторону Беллатрисы. Зал колониальной мебели оказался большим помещением с высокими окнами, которые сейчас были серыми от дождя. Кровати с балдахинами, столы на гнутых ножках, бюро с секретами — все это стояло за бархатными шнурами, покрытое легким слоем пыли. — Обратите внимание на этот комод, — вещала экскурсовод, указывая на что-то деревянное с резными ножками. — Он датируется 1740-м годом и принадлежал губернатору острова. — Чей комод? — громким шепотом переспросил Тео. — Губернатора? Серьезно? Мы смотрим на чей-то комод? Вы представляете, через двести лет будут водить экскурсии в моей спальне и показывать мой комод? «А это ящик, в котором Теодор хранил носки, обратите внимание на художественный беспорядок». Джинни фыркнула так громко, что несколько туристов обернулись. Гермиона прикусила губу, стараясь не рассмеяться. — У тебя нет художественного беспорядка, — сказала она сквозь зубы. — У тебя просто бардак. — Бардак — это современное искусство. Ты просто не понимаешь. Экскурсовод продолжала рассказывать, но Тео уже было не остановить. Он наклонился к Гермионе и зашептал ей на ухо с интонацией документального диктора: — А здесь мы видим стул. Просто стул. На нем сидели. Жопой. В 18-м веке. Представляешь, какие исторические жопы касались этой поверхности? — Тео, — прошипела Джинни, — если ты не заткнешься, я тебя ударю. — Ударь. Это будет культурный обмен. Я провоцирую, ты бьешь — все как в колониальные времена. Гермиона все-таки рассмеялась — негромко, но искренне. Она почувствовала, как напряжение, которое держало ее в тисках последние несколько часов, потихоньку отпускает. Тео был идиотом. Но он был ее идиотом. Группа двинулась в следующий зал — морской истории, — и Гермиона задержалась у витрины с навигационными приборами: старые компасы, подзорные трубы, карты с чудовищами на полях. Она как раз разглядывала секстант, пытаясь понять, как им пользоваться, когда сзади раздался знакомый голос. — Грейнджер. Она повернулась. Рядом стояла светловолосая женщина — та самая, с короткой стрижкой и цепкими глазами. Вблизи она выглядела лет на тридцать пять, одета в строгий брючный костюм, который совершенно не сочетался с музейной пылью. — Я Амелия, — представилась она. — Ассистент мисс Блэк. Могу я с вами поговорить? Буквально на минуту. Гермиона почувствовала, как мышцы живота сжались. Она бросила взгляд на друзей — Джинни и Тео стояли у противоположной витрины, споря о чем-то, судя по жестам — о том, кто больше похож на пирата. — О чем? — спросила Гермиона, поворачиваясь к Амелии. — О вашем вчерашнем разговоре с мисс Блэк. — Амелия говорила тихо, почти без выражения, но в ее голосе чувствовалась сталь. — Она просила меня передать, что не держит на вас зла. Гермиона моргнула. — Что? — Не держит зла, — повторила Амелия. — Но она также просила передать, что впредь вам стоит быть осторожнее с публичными обвинениями. То, что случилось в прошлом, было досадным недоразумением, и никто не хотел, чтобы вы пострадали. Мисс Блэк надеется, что оставшаяся часть круиза пройдет без инцидентов. Гермиона смотрела на Амелию, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с недоумением. «Недоразумение». «Никто не хотел». Полтора года страха — и это называется «недоразумением»? — Передайте мисс Блэк, — сказала она, и голос ее звучал ровно, почти спокойно, хотя внутри все клокотало, — что я не держу зла, только если она готова признать, что ее слова имели последствия. А если нет — то пусть идет к черту. Амелия не изменилась в лице. Только кивнула — коротко, деловито — и отошла обратно к Беллатрисе, которая стояла у окна и смотрела сквозь дождь куда-то вдаль. — Что это было? — Джинни возникла рядом, как по волшебству. — Она что-то сказала? — Передала привет от Блэк, — ответила Гермиона, скрещивая руки на груди. — Типа «я не злюсь, давай жить дружно». — И ты? — Послала ее к черту. Вежливо. — Это моя девочка, — кивнула Джинни. — А что, были варианты? — спросил Тео, подходя с другой стороны. — Ты могла сказать «спасибо, я подумаю»? — Я не настолько вежливая. — И слава богу. Я бы не дружил с тобой, если бы ты была вежливой. Гермиона хотела ответить, но не успела — группа двинулась дальше, к выходу. Дождь за окнами не стихал, и экскурсовод объявила, что обеденная часть переносится в ресторан при музее: «Из-за погодных условий прогулка по порту отменяется, но у нас есть прекрасный зал с видом на внутренний двор». — Обед, — сказал Тео, и в его голосе зазвучала почти религиозная интонация. — Это слово я понимаю. Это слово я чувствую вот здесь. — Он прижал руку к животу. — И вот здесь. — Ко лбу. — И особенно вот здесь. — К сердцу. — У тебя три сердца? — спросила Джинни. — Я сложный организм. Они прошли в ресторан — небольшой зал со стеклянной крышей, по которой барабанил дождь, создавая ощущение, что находишься внутри музыкального инструмента. Столы были накрыты белыми скатертями, на каждом — ваза с живыми цветами. Аромат стоял смешанный: жареное мясо, специи, местные травы, что-то сладкое из десертов. — Шведский стол, — выдохнул Тео с таким выражением, будто увидел врата рая. — Я сейчас заплачу. Честно. У меня слезы на глазах. — Это дождь с крыши протек, — сказала Джинни. — Это слезы счастья. Они заняли столик у окна, выходящего во внутренний двор — мокрый сад с каменными скамейками и статуей какого-то колониального деятеля, который, судя по позе, явно страдал запором. Джинни и Тео отправились к раздаче, а Гермиона осталась сторожить сумки. Она сидела, подперев щеку рукой, и смотрела на дождь. Мысли текли вяло, лениво, как вода по стеклу. Она думала об Амелии. О том, что «недоразумение» — это такое удобное слово. Им можно прикрыть все, что угодно. Можно забыть про письма с угрозами, про бессонные ночи, про смену кофейни и маршрута до работы. «Недоразумение» — и все, ты должен забыть. Ты должен быть удобным. Хрен там. Она не будет удобной. — Мы принесли еду! — объявил Тео, ставя на стол поднос, заставленный тарелками с горками риса, жареной рыбой и салатом. — И, что важнее, — он театрально понизил голос, — местный ром. Маленькая бутылочка. В сувенирном магазине. Я спросил у продавца, можно ли выпить здесь. Он сказал «технически нет, но я не вижу, что вы делаете». Я его сразу зауважал. — Ты купил ром в сувенирном магазине? — уточнила Гермиона, принимая у него тарелку. — Это не просто ром. Это колониальный ром. Исторический. Возможно, его пил тот самый губернатор, чей комод мы видели. — Губернатор пил ром, сидя на своем комоде? — спросила Джинни, раскладывая салфетку. — Это был тяжелый период колониализма. Не суди. Тео разлил ром по чашкам из-под кофе, которые они стащили с соседнего стола. Жидкость была темной, почти коричневой, и пахла так, что у Гермионы защипало в носу. — За нас, — сказал Тео, поднимая чашку. — За то, что мы выжили в этой экскурсии. За то, что я не убил экскурсовода. За то, что Грейнджер послала Блэк к черту. Ну, за все хорошее. — За все хорошее, — повторила Джинни. — За все хорошее, — сказала Гермиона, и они чокнулись чашками. Ром обжег горло, прокатился по пищеводу горячей волной и осел где-то в желудке приятным теплом. Гермиона закашлялась, и Тео похлопал ее по спине. — Первый раз пьешь ром в музее? — спросил он. — Первый раз пью ром в принципе, — ответила она, все еще кашляя. — Ну, добро пожаловать в мир взрослых. Ром — это как жизнь. Сначала жжет, потом теплеет, а потом ты понимаешь, что ничего не понимаешь. Джинни отпила из своей чашки, поморщилась и сказала: — Ты купил самый дешевый, да? — Я купил самый атмосферный. Цена не имеет значения, когда есть исторический контекст. — Ты просто пожадничал. — Я не пожадничал, я следовал зову сердца. Они ели рыбу, рис, какие-то местные овощи, названия которых никто не знал, и запивали это дешевым ромом из кофейных чашек. Дождь все так же барабанил по стеклянной крыше, делая обед похожим на сцену из фильма. Гермиона поймала себя на том, что улыбается, и даже не сразу поняла, почему. — О, смотрите, — вдруг сказал Тео, понижая голос. — Только не оборачивайтесь сразу. Гермиона и Джинни одновременно обернулись. — Я же сказал не сразу! — прошипел Тео. В дальнем конце зала Беллатриса Блэк стояла у буфетной стойки, держа в руке чашку кофе. Амелия была рядом, что-то говорила ей, но Блэк не слушала. Она смотрела в их сторону — нет, на этот раз она смотрела именно на Гермиону. Не сквозь, не мимо. Прямо. И на ее лице не было ни скуки, ни насмешки. Было что-то другое, что Гермиона не успела разобрать, потому что Беллатриса отвела взгляд. — Она пялится, — констатировала Джинни. — Это уже третий раз за день. — Может, она влюбилась, — предположил Тео, подливая себе еще рома. — Она не влюбилась, — отрезала Гермиона. — Откуда ты знаешь? Может, ее тип — журналистки с острым языком и старыми купальниками. — Мой купальник не старый. Ему два года. — В купальниковых годах это как шестьдесят. Джинни фыркнула, и Гермиона, несмотря на все, тоже усмехнулась. Тео с его идиотскими шутками делал невыносимую ситуацию чуть более выносимой. Может, в этом и был его талант — не в том, чтобы решать проблемы, а в том, чтобы рядом с ними можно было дышать. После обеда экскурсовод объявила, что у них есть полчаса свободного времени перед отправлением обратно. Дождь чуть стих — теперь это был не ливень, а просто мелкая морось, висящая в воздухе, как влажная пыль. — Идем в сад, — предложила Джинни. — Там, кажется, есть что-то типа ботанической коллекции. — Я не пойду в сад, — сказал Тео. — У меня аллергия на природу. — У тебя нет аллергии на природу. — У меня моральная аллергия. Я городской житель. Я уважаю бетон и кондиционеры. Все эти ваши цветочки — это чужеродная среда. — Ладно, сиди здесь, — сказала Джинни, вставая. — Грей, ты идешь? — Иду, — кивнула Гермиона, поднимаясь. Она оставила Тео в ресторане с недопитой чашкой рома и выражением человека, который считает, что его бросили умирать на необитаемом острове. Сад был небольшим, но ухоженным. Дорожки, выложенные камнем, мокрые пальмы, кусты с ярко-розовыми цветами, которые пахли так приторно, что кружилась голова. В центре — маленький пруд с лилиями, по воде которого расходились круги от дождевых капель. — Красиво, — сказала Джинни, останавливаясь у пруда. — Да, — согласилась Гермиона. Они постояли молча несколько минут. Потом Джинни сказала: — Ты как? Честно? — Честно? — Гермиона сунула руки в карманы шорт и посмотрела на лилии. — Устала. Но уже меньше. Утром было хуже. Вчера ночью было совсем плохо. А сейчас… терпимо. — Это из-за того, что ты сказала ей. Не Амелии. Блэк. Вчера. — Думаешь? — Уверена. Ты забрала контроль. Ты сделала то, что должна была сделать полтора года назад — поставила ее на место. Пусть даже на минуту. Пусть даже ночью, на пустой палубе, без свидетелей. Это важно. Гермиона помолчала. Потом кивнула. — Я рада, что вы здесь, — сказала она. — Мы бы все равно приехали. Это наш отпуск. Ты просто удачно вписалась. — Джинни улыбнулась и толкнула Гермиону плечом. — Ладно, пошли обратно, пока Тео не напился в одиночку и не начал читать лекцию официантам о современном искусстве. — Он так делал? — Однажды. В баре в Сохо. Ты не помнишь, потому что ты тогда уехала на интервью. Он встал на стойку и начал объяснять бармену, почему Джексон Поллок — это не искусство, а бардак. Бармен согласился. Они обнялись. Это было странно. — О боже. — Вот именно. Они вернулись в ресторан, где Тео действительно разговаривал с официантом, но, к счастью, пока без объятий. Он что-то оживленно втолковывал ему, размахивая чашкой из-под рома. Увидев их, он замолчал на полуслове и сказал официанту: — Все, лекция окончена. Пришли мои сопровождающие. Официант кивнул с таким выражением, будто только что пережил стихийное бедствие, и быстро отошел. — Что ты ему рассказывал? — спросила Джинни, садясь за стол. — Я объяснял ему разницу между ромом и жизнью. Он не понял, но проникся. — Ты пил? — Я делился мудростью. — Ты пил и делился мудростью. — Одно другому не мешает. Объявили посадку в автобус. Гермиона заметила Беллатрису и Амелию у выхода — они уже надевали плащи. Беллатриса бросила короткий взгляд в их сторону, но Гермиона сделала вид, что не заметила. Она не собиралась больше играть в эти игры. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще. — Домой? — спросила Джинни, накидывая на плечи сарафан. — На корабль, — поправил Тео. — Наш плавучий дом с неограниченным баром и хот-догами. Да, домой. Гермиона накинула ветровку, все еще мокрую после утреннего дождя, и первой вышла на улицу. Морось осела на лице мелкими каплями, и она вдохнула полной грудью — влажный, теплый воздух, пропитанный запахом травы и моря. Автобус тронулся, и почти сразу стало ясно — что-то не так. Не так, как утром. Утром была легкая качка, как в люльке. Теперь автобус кидало из стороны в сторону, и дворники скребли по стеклу с истеричной скоростью, но толку от них было ноль — вода лилась сплошным потоком, и за окном не было видно ни пальм, ни домов, только серый туман. — Мне кажется, или нас сейчас сдует? — спросила Джинни, вцепившись в подлокотник. — Нас не сдует, — отозвался Тео, хотя его голос звучал уже не так уверенно, как пять минут назад. — Автобус тяжелый. Автобус — это как слон. Слонов не сдувает. — Слонов сдувает при торнадо, — заметила Гермиона, глядя в окно на стену дождя. — Это не торнадо. Это просто... тропический штормчик. Местный колорит. Мы же хотели экзотики. Водитель вдруг притормозил, автобус дернулся, и по салону пронесся взволнованный гул туристов. Впереди, насколько можно было разглядеть сквозь ливень, дорога была перекрыта. Что-то вроде упавшего дерева или оползня — не разберешь. Водитель выругался на испанском — Гермиона не знала языка, но интонацию поняла отлично, — и начал разворачиваться. — Мы возвращаемся? — спросил кто-то с передних рядов. — Возвращаемся в музей! — крикнул водитель через плечо. — Дорога закрыта. Придется переждать. Автобус затрясся обратно по серпантину, и каждые сто метров казались километром. Дождь лупил по крыше так, что заглушал разговоры, и Гермиона сидела, вжавшись спиной в сиденье, чувствуя, как вибрация от работы двигателя передается через подушку. — Обожаю, — вдруг сказал Тео, нарушая тишину. — Просто обожаю. — Что именно? — спросила Джинни, не открывая глаз. — Все. Шторм. Дерево на дороге. Тот факт, что мы застряли в музее колониальной мебели. Я всегда мечтал застрять в музее колониальной мебели. Это как в фильмах ужасов, только скучнее. — Спасибо за оптимизм, — буркнула Гермиона. — Всегда пожалуйста. Я как мотиватор, только наоборот. Демотиватор. У меня мог бы быть свой канал на ютубе. «Как разочароваться в жизни за десять минут с Тео Ноттом». Миллион подписчиков. — Кто на такое подпишется? — фыркнула Джинни. — Британцы. У нас национальный спорт — быть недовольными. Автобус докатился обратно до музея, и экскурсовод, которая все это время сидела с каменным лицом и молилась, кажется, всем святым сразу, объявила, что всем надлежит оставаться внутри здания до улучшения погоды. «Штормовое предупреждение, — сказала она, нервно теребя зонтик, который уже сломался в двух местах. — Порт закрыт. Лайнеры не отходят. Все экскурсии отменены до завтра». — До завтра? — переспросил кто-то сзади. — Как минимум, — подтвердила экскурсовод, и ее голос дрогнул.. В холле музея началась легкая паника. Кто-то звонил по телефону, кто-то пытался поймать вайфай, кто-то просто стоял столбом и смотрел в стену. Пожилая пара из Милуоки спорила с администратором о том, что им «обещали вернуть на лайнер к шести, а сейчас пять, и где лайнер?». Администратор — уставший мужчина с пятнами пота под мышками — повторял заученную фразу о «форс-мажорных обстоятельствах». Гермиона с друзьями отошла в боковой зал, где было потише. Там стояли три бархатных дивана за веревкой с табличкой «Не садиться», и Джинни немедленно плюхнулась на ближайший. — Ну, — сказала она, закидывая ноги на подлокотник, — мы в ловушке. — Мы не в ловушке, — возразил Тео, падая на соседний диван и игнорируя табличку с той же грацией, что и Джинни. — Мы в приключении. Это разная подача одного и того же дерьма. В ловушке ты сидишь и плачешь. В приключении ты сидишь и пьешь. — У нас нет выпивки. — У нас есть я. Я — ходячее опьянение. Моя харизма — это пятьдесят градусов чистого абсурда. Гермиона смотрела в окно — дождь хлестал по стеклу, ветер гнул пальмы почти до земли, и где-то вдалеке, на горизонте, который едва угадывался сквозь пелену, море кипело белой пеной. Корабля не было видно. Вообще. Как будто его смыло. — Интересно, лайнер еще на месте? — спросила она вслух. — На месте, — уверенно сказал Тео. — Такая махина не тонет от простого шторма. Это не «Титаник», у нас есть спутниковая навигация и все такое. И потом, я не похож на Леонардо Ди Каприо, так что мы в безопасности. — Ты хочешь быть Леонардо Ди Каприо? — спросила Джинни. — Я хочу быть Кейт Уинслет. Она выжила. — Ты бы не поместился на той двери. — Я бы поместился, если бы свернулся калачиком. У меня гибкое тело. — С каких пор? — С сегодня. Шторм пробуждает во мне скрытые таланты. Гермиона слушала их перепалку краем уха, но внимание ее было приковано к дальнему концу холла. Там, у окна, стояла Беллатриса Блэк. Амелия была рядом, держала в руках телефон и что-то говорила, но Блэк не слушала. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на дождь с таким выражением, будто он был личным оскорблением. Одета она была в светлый плащ, который сейчас, в полумраке холла, казался почти белым, и ее черные волосы, влажные от дождя, блестели в тусклом свете аварийных ламп. — Она пялится на дождь уже десять минут, — заметил Тео, проследив за взглядом Гермионы. — Может, она вампир и не отражается в окне? Поэтому так долго смотрит — проверяет. — Вампиры не выходят днем, — возразила Джинни. — Шторм блокирует солнце. Идеальные условия для вампира. Я бы на ее месте тоже вышел на охоту. — Ты читаешь слишком много дрянных романов. — Я издаю дрянные романы. Это профессиональная деформация. Гермиона отвернулась от окна. Что бы там ни делала Беллатриса, это не ее дело. Она здесь не для того, чтобы анализировать поведение топ-модели. Она здесь, чтобы не сойти с ума в компании друзей. — Так, — сказал Тео, поднимаясь с дивана и начиная ходить по залу взад-вперед. — У нас есть проблема. Проблема в том, что мы заперты в музее на неопределенное время. Решение: нужно найти, чем заняться, иначе мы убьем друг друга до того, как шторм закончится. — Я видела в холле настольные игры, — сказала Джинни. — Какие-то шахматы, шашки... — Шахматы? Шашки? — Тео остановился и посмотрел на нее с таким ужасом, будто она предложила сделать операцию без наркоза. — Джинни, мы не в доме престарелых. Мы не будем играть в шахматы. Мы будем играть в нечто грандиозное. — Что, например? Тео потер подбородок, прошелся еще раз, заложив руки за спину, как Наполеон перед битвой. Потом его лицо озарилось — той самой улыбкой, которая всегда предвещала неприятности, обычно заканчивающиеся вызовом охраны. — Квест, — сказал он. — Экскурсионный квест. — Что? — хором спросили Гермиона и Джинни. — Мы разбиваемся на команды. Каждая команда получает список заданий. Задания — это сфотографироваться с определенными экспонатами. Побеждает та команда, которая сделает все фото и вернется первой. Приз — бутылка рома, которую я купил в сувенирке. — Он вытащил из сумки бутылку и потряс ею для убедительности. — Ты купил ром в сувенирном магазине музея? — уточнила Гермиона. — Это колониальный ром. Исторический. Возможно, его пил тот самый губернатор, чей комод мы видели. — Губернатор пил ром из сувенирного магазина? — В те времена все магазины были сувенирными. Ты просто не разбираешься в истории. — Это самая глупая идея из всех, что ты предлагал, — сказала Джинни. — А ты однажды предлагал арендовать лошадь для поездки в супермаркет. — И я до сих пор считаю, что это было бы эффективно. Пробки в Лондоне ужасные. — Ты не умеешь ездить на лошади. — Лошадь бы сама разобралась. Они умные. Гермиона посмотрела на Джинни. Джинни посмотрела на Гермиону. Потом обе посмотрели на Тео, который уже вытащил телефон и что-то печатал, видимо, составляя список заданий, и периодически хихикал над собственными шутками. — Ладно, — сказала Джинни первой. — Я в деле. Терять все равно нечего. Если мы застряли здесь до завтра, надо чем-то себя занять. — Грейнджер? — Тео поднял глаза. — Вы идиоты, — сказала Гермиона. — Но я с вами. Если мы попадем в неприятности, я скажу, что вы меня заставили. — Это стандартная процедура, — кивнул Тео. — Так, команды. Нас трое. Это отвратительно не делится. Нужен четвертый. Четное число — это основа любой конкуренции. — И где ты его возьмешь? — спросила Джинни. — Попросишь экскурсовода? — Нет. Экскурсовод слишком нервная. Ты видела, как она теребила зонтик? У нее зонтик сломался в двух местах. Она не выдержит темпа нашего квеста. У нее случится нервный срыв прямо у комода губернатора. — Тео огляделся по сторонам, сканируя холл, как хищник сканирует саванну. — Нужен кто-то молодой, энергичный, готовый к приключениям. Желательно симпатичный. Ну, знаете, для визуального баланса команды. — Ты сейчас ищешь партнера для квеста или для свидания? — уточнила Гермиона, приподняв бровь. — Это взаимосвязанные концепции. Я не вижу смысла разделять работу и удовольствие. Это неэффективно. — Ты смотришь на парней, а не на потенциальных участников квеста. — Я смотрю на всех. Я просто более тщательно оцениваю мужскую часть популяции. Это называется внимание к деталям. Тео вышел в холл. Гермиона и Джинни переглянулись и пошли за ним — просто чтобы посмотреть, чем закончится эта авантюра, и, возможно, успеть вмешаться до того, как Тео влипнет в очередную историю. В холле было людно. Туристы сидели на диванах, на ступеньках, на полу — кто-то играл в карты, кто-то пил кофе из автомата, кто-то просто спал, привалившись к рюкзакам. Пахло мокрой одеждой, кофе и той особенной смесью скуки и тревоги, которая бывает только в местах вынужденного ожидания. Тео прошел мимо всех, сканируя помещение, как радар. Гермиона видела, как он отметает кандидатов одного за другим — слишком старый, слишком нервный, слишком семейный, слишком пьяный (да, кто-то уже успел напиться, хотя было только пять вечера). И вдруг он остановился. — Он, — сказал Тео тихо, указывая подбородком. В его голосе появилась та особенная интонация, которую Гермиона слышала всего несколько раз в жизни — когда он находил редкую пластинку на блошином рынке или когда видел особенно красивый закат. — Определенно он. Гермиона проследила за его взглядом. У дальней стены, рядом с витриной, где были выставлены старые карты острова, стоял парень. Высокий, темноволосый, в очках с толстой черной оправой, которые он то и дело поправлял средним пальцем — нервный жест. В руках он держал блокнот и что-то чертил, не обращая внимания на хаос вокруг. Одет в светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами, джинсы, на плече висела сумка-планшет. Выглядел он как человек, который привык работать в любых условиях — даже посреди шторма, даже в музее, полном паникующих туристов. — Похож на архитектора, — заметила Джинни. — С чего ты взяла? — спросила Гермиона. — У него планшет. Он что-то чертит. И у него взгляд человека, который смотрит на стену и думает: «Эта балка выдержит нагрузку в три тонны, но я бы добавил еще одну опору для надежности». — Ты только что описала очень специфичный взгляд. — У меня был парень-архитектор. Они все так смотрят. Это профессиональное. — И почему вы расстались? — Он спроектировал мне шкаф. Шкаф был ужасен. Я поняла, что наши отношения не выдержат этот шкаф. Тео не слушал их. Он уже шел к парню — твердой походкой человека, который принял решение и не собирался отступать, даже если это решение было полной ерундой. Подошел, встал рядом, заглянул в блокнот — парень чертил что-то вроде фасада здания, с кучей размерных линий и пометок на полях, — и сказал громко и жизнерадостно: — Вы не хотите поучаствовать в экскурсионном квесте? Парень поднял глаза. Медленно, с достоинством человека, которого оторвали от важного дела ради какой-то ерунды. Посмотрел на Тео, потом на Гермиону и Джинни, стоящих позади, потом опять на Тео. Его глаза за стеклами очков были серо-голубыми, с прищуром — то ли близорукость, то ли привычка оценивать собеседника. — В чем? — переспросил он. Голос у него оказался ниже, чем ожидала Гермиона — с легкой хрипотцой, как у человека, который много говорит по работе или много курит, хотя сигаретой от него не пахло. — Экскурсионный квест, — повторил Тео, будто это все объясняло. — Команды, задания, фото с экспонатами. Приз — ром. Я Тео. Теодор Нотт, но лучше просто Тео. «Теодор» звучит как имя человека, у которого есть поместье и подагра. У меня нет ни того, ни другого. Парень помолчал секунду. Потом захлопнул блокнот — решительно, с хлопком, — сунул его в сумку и посмотрел на Тео с выражением, в котором смешались скепсис и любопытство. — Маркус, — сказал он. — Маркус Флинт. Архитектор. Я здесь в командировке — изучал колониальную застройку для проекта реставрации старого порта. Собирался улететь сегодня вечером, но... — Он кивнул на окно, за которым шторм и не думал утихать. — Но погода сказала «нет», — закончил Тео. — Погода — это такой большой метеорологический хулиган. Она любит портить планы. — Заметил. — Маркус чуть усмехнулся. — Квест, значит? — Квест. С фотографиями. Полный идиотизм. Гарантирую. — Звучит многообещающе. — Маркус поправил очки. — А что конкретно нужно делать? Тео вытащил телефон и, сияя как ребенок, которому разрешили показать домашнее задание, зачитал список: — Первое: селфи с комодом губернатора. Обязательно с утиными губами. Второе: фото в позе «Мыслителя» Родена у статуи в саду на фоне дождя. Третье: сделать вид, что мы пираты, и сфотографироваться с навигационными приборами в зале морской истории. Четвертое: найти самую уродливую вазу в музее и запечатлеть ее с выражением неподдельного ужаса. И пятое: финальное фото всей команды в зале колониальной живописи, изображающей удушье от культурного обогащения. Маркус выслушал весь список с каменным лицом. Потом уголки его губ дрогнули. — Вы сами это придумали? — Только что. Прямо сейчас. Импровизация — мое второе имя. Первое — Тео. Третье — «осторожно, он сейчас что-то разобьет». — Я заметил. — Это комплимент? — Это наблюдение. — Маркус перевел взгляд на список в телефоне и вдруг указал пальцем на третий пункт. — «Пираты с навигационными приборами». У них там есть секстант восемнадцатого века. Он стоит целое состояние. — Тем лучше. Будем выглядеть как богатые пираты. Пираты-аристократы. Мы захватываем не корабли, а рынок недвижимости. Маркус рассмеялся — негромко, но искренне, и Гермиона увидела, как Тео буквально расцвел от этого звука. Его плечи расправились, подбородок приподнялся, и он стал похож на павлина, который только что заметил симпатичную паву. — Я в деле, — сказал Маркус, убирая блокнот в сумку. — Все равно делать нечего, а рисовать фасады в полумраке — это верный способ испортить зрение. — Отлично! — Тео развернулся к Гермионе и Джинни и театрально взмахнул рукой. — Дамы, это Маркус. Архитектор, гений, человек, который согласился на мой идиотский квест — значит, либо такой же сумасшедший, как мы, либо очень отчаялся. Маркус, это Джинни и Гермиона. Они мои лучшие друзья и мои строжайшие критики. — Мы его совесть, — пояснила Джинни. — Тяжелая работа, — кивнул Маркус. — Ты даже не представляешь, — вздохнула Гермиона. — Так, теперь нас четверо, — продолжал Тео, потирая руки. — Команды по двое. Предлагаю жеребьевку. Могу кинуть монетку. У кого-нибудь есть монетка? У меня нет, я пользуюсь только картами, как современный человек. — Я с Джинни, — быстро сказала Гермиона. Она слишком хорошо знала Тео и понимала, что он сейчас попытается подстроить жеребьевку так, чтобы оказаться в одной команде с Маркусом. И, честно говоря, она была не против. Пусть у него будет этот шанс. — Отлично! — Тео не сумел скрыть энтузиазм, даже не попытался. — Тогда мы с Маркусом против вас. Проигравшие покупают победителям выпивку, когда вернемся на корабль. Если мы когда-нибудь вернемся на корабль. Если корабль еще существует. — Корабль существует, — сказала Джинни. — Ты не можешь этого знать. Может, он уплыл. Может, его захватили пираты. — Какие пираты? Мы в двадцать первом веке. — Пираты тоже эволюционируют. У них теперь айфоны и спутниковая навигация. Не будь наивной. Маркус слушал этот обмен репликами с легкой улыбкой, явно пытаясь понять, в какую компанию он попал, но, кажется, не жалел об этом. — Ладно, — сказала Джинни, выхватывая телефон у Тео и переписывая список себе. — У нас есть двадцать минут. Встречаемся здесь же, у этого дивана с табличкой «Не садиться», которую мы все проигнорировали. Кто первый — тот и выиграл. Никаких читов. Фото должны быть реальными, таймстемпы не редактировать. — Справедливо, — кивнул Маркус. — Тогда побежали, — скомандовал Тео, хватая Маркуса за локоть. — Время — ром. Точнее, ром — время. В общем, погнали. Они разбежались в разные стороны. Гермиона и Джинни пошли налево, к залу с комодами, Тео с Маркусом — направо, к навигационным приборам. — Думаешь, они справятся? — спросила Джинни на бегу. Ее кеды скользили по мраморному полу, и она чуть не врезалась в стойку с буклетами. — Тео найдет способ все испортить, — ответила Гермиона, перепрыгивая через бархатную веревку, отделявшую зал колониальной мебели. — Вопрос только, как именно. И на каком этапе. — Думаешь, Маркус его тормознет? — Думаю, Маркус ему понравился, — сказала Гермиона, останавливаясь у комода губернатора. — А когда Тео кто-то нравится, он либо становится гением, либо полным придурком. Третьего не дано. Однажды он попытался впечатлить парня, сделав сальто в баре. Сломал стул и два ребра. Парень оказался медиком и оказывал ему первую помощь. Они встречались три месяца. — Серьезно? — Нет. Но звучит правдоподобно, да? С Тео никогда не знаешь. Они сделали селфи с комодом. Джинни вытянула губы уточкой профессионально — видимо, насмотрелась на своих клиенток в инстаграме. У Гермионы вышло что-то среднее между попыткой свистнуть и рыбьим ртом. — Ты не умеешь делать утиные губы, — констатировала Джинни, разглядывая фото. — Я журналист, а не инфлюенсер. У меня другие навыки. — Какие? Факт-чекинг? — И сарказм. Сарказм — это навык. — Ладно, для журналиста с сарказмом сойдет. Бежим дальше. Сад был пустым — никто не хотел выходить под проливной дождь, даже ради искусства. Гермиона и Джинни промокли за три секунды, пока бежали к статуе — какой-то колониальный мыслитель, сидящий на камне с таким выражением лица, будто у него запор. Они плюхнулись на мокрую скамейку напротив, уперли подбородки в кулаки и сделали фото на фоне пальм, гнущихся под ветром. — Зачем мы это делаем? — спросила Гермиона, когда капли дождя начали затекать за шиворот. — Потому что Тео придумал, а мы согласились, — ответила Джинни, вытирая телефон о полу футболки. — Это наша карма. — У нас ужасная карма. — Согласна. Бежим обратно. Они вернулись в музей, оставляя мокрые следы на мраморном полу, и направились к залу морской истории. Там их ждали навигационные приборы — старые компасы, подзорные трубы, карты с морскими чудовищами на полях. И секстант — тот самый, восемнадцатого века, про который говорил Маркус. — Сделай лицо пирата, — скомандовала Джинни, нацеливая телефон. — Как это? — Ну, типа... аррр. Как в кино. Прищурь один глаз, сделай злобное лицо. Гермиона попыталась. Вышло что-то среднее между гримасой и попыткой разглядеть мелкий шрифт. — Грей, это не пират, — вздохнула Джинни, опуская телефон. — Это бухгалтер, который забыл очки дома. — Я сделала, что могла! — Ладно, давай еще раз. Думай о чем-нибудь злом. О Беллатрисе. Гермиона представила Беллатрису, стоящую у окна с этим ее вечным выражением скуки на лице. Получилось. Лицо само скривилось в нужную гримасу. — Вот! — воскликнула Джинни, щелкая камерой. — Идеально! Злой пират-бухгалтер, который ненавидит топ-моделей. Уникальный образ. Бежим за вазой. Самую уродливую вазу они нашли в зале декоративно-прикладного искусства — даже не нашли, а наткнулись на нее случайно, потому что она стояла у входа и была размером с небольшого ребенка. Огромная, пузатая, с ручками в виде дельфинов, у которых были человеческие глаза. Не стилизованные. Не символические. Самые настоящие человеческие глаза — с радужкой, зрачком и даже ресницами, выписанными глазурью с какой-то безумной тщательностью. — Это... — начала Джинни. — Это ужасно, — закончила Гермиона. — Кто это сделал? Зачем? Какой человек посмотрел на эту вазу и подумал: «Да, дельфинам нужны человеческие глаза»? — Может, это была месть. Может, заказчик не заплатил. — Это слишком жестокая месть. Даже для неоплаченного счета. Они встали рядом с вазой и сделали лица. У Гермионы выражение ужаса получилось настолько искренним, что Джинни, взглянув на фото, сказала: — Оставь это. Будет отличная реакция на редакционные правки. Последний пункт — зал колониальной живописи. Они вбежали туда, запыхавшись, и увидели Тео и Маркуса. Которые уже позировали на фоне картины с каким-то усатым дядькой в парике, изображая удушье. Тео схватился за горло и вывалил язык, Маркус делал то же самое, но с более сдержанным выражением — видимо, профессиональная привычка не позориться полностью. — Вы быстрее! — крикнула Джинни, подбегая к противоположной стене. — Мы гении! — крикнул Тео в ответ, не выходя из позы умирающего. — Маркус, они думают, что быстрее нас! Ха! Гермиона и Джинни встали напротив другой картины — женщина в пышном платье с собачкой на коленях. Собачка выглядела так, будто тоже задыхалась. Может, от культурного обогащения. Может, от того, что ее хозяйка носила корсет, который затягивал ей все внутренние органы. Они изобразили удушье — Гермиона схватилась за горло, Джинни закатила глаза и приоткрыла рот, как рыба на суше. Тео щелкнул камерой. — Готово! — объявил он. — Ничья! По времени мы пришли одновременно. — Это не ничья, — возразила Джинни, отряхивая колени от пыли, которой на мраморном полу не было. — Мы были быстрее, я видела, как вы заходили после нас. — Ты ничего не видела. Ты была занята удушьем. — Я видела краем глаза. — Твой край глаза врет. У тебя край глаза — лжец. Ему нельзя доверять. Маркус, который до этого молча наблюдал за их перепалкой с легкой улыбкой, вдруг сказал: — Можно посмотреть по таймстемпам на фото. Это решит спор объективно. Все замолчали. Тео уставился на него с таким выражением, будто Маркус только что решил мировую проблему голода. — Ты гений, — сказал он. — Ты абсолютный, стопроцентный гений. — Я архитектор. Я привык работать с цифрами и документами. — Маркус пожал плечами, но было видно, что ему приятно. — Архитекторы — это почти математики. Математики — это почти волшебники. Ты волшебник, Маркус. — У меня нет кульмана. Я работаю в цифре. — Не разрушай мою метафору. Она была прекрасна. Они вернулись в холл, к тому самому дивану с табличкой «Не садиться», и стали сравнивать таймстемпы. Таймстемпы показали, что команда Тео и Маркуса опередила их на тридцать семь секунд. — Победа! — Тео поднял руки вверх, как боксер на ринге. — Маркус, мы чемпионы! Мы боги квеста! Мы... мы... как нас назвать? Команда «Очки и обаяние»? — У тебя нет очков, — заметила Джинни. — Но у меня есть обаяние. И у Маркуса есть очки. Вместе мы — полный комплект. Вы проставляетесь! — Справедливо, — кивнула Джинни. — Но ром мы все равно пьем вместе. Это командный дух. Мы не можем допустить, чтобы победители напились в одиночестве, это нарушает этику соревнований. — Командный дух — это когда проигравшие платят, а победители милостиво соглашаются разделить приз, — поправил Тео. — Но я милостивый. Я согласен разделить. Я вообще очень щедрый. Однажды я отдал последний кусок пиццы. Правда, он упал на пол, но я все равно предложил. — Ты предложил упавшую на пол пиццу? — уточнил Маркус. — Там было правило пяти секунд. Я действовал по протоколу. — Правило пяти секунд — это миф. — Это философия, а не миф. Не разрушай мои жизненные принципы, Маркус. Мы только познакомились. Все четверо уселись на диванчики — теперь уже официально оккупировав зону «Не садиться», потому что смотрителям было не до них, шторм отвлек всеобщее внимание. Тео достал из сумки бутылку рома и стаканчики, которые он предусмотрительно стащил в кафетерии музея, пока никто не видел. — Ты украл стаканчики? — спросила Гермиона. — Я одолжил. Я верну. Когда-нибудь. Возможно. — Он начал разливать ром. — Маркус, тебе сколько? Двойной? Тройной? Сразу вся бутылка? — Для начала одинарный, — ответил Маркус. — Хочу посмотреть, насколько крепкий ваш сувенирный ром. — Это не просто ром. Это исторический артефакт. Жидкая история. Каждая капля — это частица колониального прошлого. — Ты так говоришь, будто продаешь его на аукционе, — заметила Джинни. — Я издатель. Я умею продавать. Однажды я убедил человека купить книгу, которая состояла из пустых страниц. Я сказал, что это «интерактивный дневник для творческих личностей». Он заплатил тридцать фунтов. — Это было мошенничество. — Это был маркетинг. Разные вещи. — Тео поднял стаканчик. — Тост. За нас. За квест. За то, что мы не убили друг друга. За Маркуса, который согласился на этот идиотизм, хотя мог просто стоять и чертить свои фасады. За шторм, который запер нас здесь — в хорошем смысле. И отдельно за то, чтобы Грейнджер когда-нибудь научилась делать утиные губы. — Я не буду это пить, — сказала Гермиона. — Будешь. Это часть твоего личностного роста. Они чокнулись стаканчиками. Ром был крепким и сладким, с привкусом карамели и чего-то травяного, и обжег горло приятным теплом. Гермиона закашлялась — все-таки она не привыкла к крепкому алкоголю, — и Тео похлопал ее по спине. — Первый раз пьешь ром в музее? — спросил он заботливо. — Первый раз пью ром в принципе, — ответила она, все еще кашляя. — Ну, добро пожаловать в мир взрослых. Ром — это как жизнь. Сначала жжет, потом теплеет, а потом ты понимаешь, что ничего не понимаешь, но тебе уже все равно. — Это очень глубоко, — заметил Маркус, отпивая из своего стаканчика. — И очень цинично. — Я глубокий циник. Это мое амплуа. — Тео повернулся к нему всем телом, закинув ногу на ногу и чуть наклонившись вперед. — Расскажи мне о себе, архитектор. Что ты делал на этом острове? Кроме того, что чертил фасады и носил с собой планшет, как настоящий профессионал? Маркус отпил еще глоток и пожал плечами: — Проект реставрации старого порта. Ему двести лет, он разваливается, и городские власти наконец-то выделили бюджет. Моя фирма выиграла тендер. Я приехал сделать обмеры, оценить состояние кладки, понять, что сохранилось, а что придется восстанавливать с нуля. Скучная техническая работа. — Это не скучно, — возразил Тео. — Это... романтично. — Обмеры кладки — это романтично? — Нет, сама идея. Ты спасаешь старые здания. Ты даешь им вторую жизнь. Это как реанимация для архитектуры. Какой у тебя любимый стиль? Нет, постой, дай угадаю. — Тео прищурился, разглядывая Маркуса, как картину. — Ар-деко? Модерн? Неоготика? Ты похож на человека, который любит неоготику. — Вообще-то, барокко, — ответил Маркус, и его губы дрогнули в усмешке. — Но неоготику тоже люблю. — Я знал! — Тео хлопнул себя по колену. — У тебя лицо любителя неоготики. Серьезное, чуть мрачное, но с огоньком внутри. — У меня обычное лицо. — Обычных лиц не бывает. Бывают лица, которые еще не нашли своего стиля. Твое лицо — это лицо человека, который пьет кофе без сахара и слушает джаз на виниле. — Я пью кофе без сахара, — признал Маркус. — Но джаз не слушаю. — Винил обязательно появится. Это вопрос времени. Я тебе соберу подборку. Гермиона смотрела на них, потягивая ром, и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое — не от алкоголя, а от того, как Тео смотрел на Маркуса. Глаза у него горели, жесты стали более плавными, и он то и дело поправлял волосы — старый подсознательный жест, который всегда появлялся, когда он хотел кому-то понравиться. — Архитектор, значит, — продолжал Тео. — А какое здание ты бы хотел спроектировать? Если бы у тебя был неограниченный бюджет и никаких заказчиков, которые говорят «давайте сделаем дешевле»? — Театр, — не задумываясь, ответил Маркус. — Небольшой, камерный. С идеальной акустикой. И с панорамным окном в фойе, выходящим на воду. — На море? — На реку. Темзу, например. Или озеро. Не важно. Важно, чтобы вода была рядом. — Это... — Тео замолчал на секунду, и Гермиона увидела, как он сглатывает. — Это прекрасно. Серьезно. Я бы пришел на открытие. Я бы купил билет в первый ряд. — Ты даже не знаешь, какие спектакли там будут ставить. — Мне все равно. Я буду смотреть на архитектуру. И на тебя. — Тео осекся, и его уши слегка порозовели. — В смысле, на твою работу. Твой проект. — Ты покраснел, — заметила Джинни, которая до этого молча пила ром и наблюдала за происходящим с видом режиссера на прогоне пьесы. — Я не покраснел. Это освещение. Здесь плохое освещение. Аварийные лампы все портят. — Лампы ни при чем. Ты покраснел. — Это ром. Ром вызывает прилив крови к лицу. Это научный факт. — Ты выпил полстаканчика, — заметила Гермиона. — У меня низкая толерантность. Я легкий и воздушный. Маркус смотрел на Тео с улыбкой — не насмешливой, а скорее заинтересованной. Как будто он разглядывал необычный архитектурный элемент и пытался понять, как он вписывается в общий план. — А ты, Тео, чем занимаешься, когда не организуешь квесты в музеях? — спросил он. — Я издатель. Работаю с художниками, выпускаю арт-буки. В основном иллюстрации, иногда графика, редко — фотография. Моя специализация — молодые авторы, которых никто не знает. Я нахожу их, убеждаю, что они гениальны, и продаю их работы людям, которые готовы платить за искусство. — Звучит как социальная работа, — заметил Маркус. — Так и есть. Только с налогами и дедлайнами. — Тео отпил еще рома. — Но я люблю свою работу. Я люблю находить таланты. Это как археология — ты копаешься в куче инстаграмов и портфолио, и вдруг находишь что-то настоящее. Что-то, от чего захватывает дух. И ты понимаешь: этот человек создал шедевр, а о нем никто не знает. И ты можешь это исправить. — А что ты издавал? — спросил Маркус. — Может, я что-то видел? — Ну, последнее, что вышло — альбом иллюстраций по мотивам исландских саг. Художница из Рейкьявика, зовут Сигурни. Она рисует троллей так, что они кажутся живыми. Серьезно, ты смотришь на страницу и слышишь, как они дышат. — Я видел это, — сказал Маркус, и его брови приподнялись. — В книжном магазине при Музее Виктории и Альберта. У них был стенд с новинками. Обложка черная с серебряным тиснением? — Да! — Тео аж подпрыгнул на диване. — Да, это моя работа! Ты видел мою книгу! Маркус, это судьба. Я же говорил — судьба! — Это совпадение, — поправила Джинни. — Совпадений не бывает. Бывает только неправильно понятая судьба. Ты видел мою книгу. Ты держал ее в руках. Ты... Ты открывал ее? — Открывал. Там были потрясающие иллюстрации. Особенно та, где тролль стоит на фоне северного сияния. Тео прижал руку к сердцу и посмотрел на Маркуса с таким выражением, будто тот только что признался в любви. — Я сейчас заплачу, — сказал он. — Честно. У меня слезы на глазах. — Это точно ром, — сказала Гермиона. — Это эмоции! Не разрушай момент, Грейнджер! Где-то вдалеке громыхнуло — уже ближе, чем раньше, — и свет в холле моргнул. Потом снова загорелся. Туристы вокруг заволновались, кто-то вскрикнул, а пожилая пара из Милуоки, кажется, начала молиться. — Шторм крепчает, — заметила Джинни, глядя в окно. — Аварийные генераторы, — сказал Маркус, допивая ром. — Я видел их, когда делал обмеры подвала. Старые, но мощные. Должны продержаться до утра. — Ты был в подвале? — оживился Тео. — Что там? — Архивы. Старые документы, карты, какие-то ящики. Пыль. Крысы, кажется, или мыши. Я не стал уточнять. — Крысы — это интересно, — задумчиво протянул Тео. — Нет, — отрезала Джинни, не дожидаясь продолжения. — Я ничего не сказал! — Ты подумал. Я видела, как ты подумал. Ты хотел предложить устроить гонки на крысах. — Я хотел предложить устроить экскурсию по подвалу! Крысы были бы бонусом. — Мы не пойдем в подвал. — Но Маркус там был! Маркус, расскажи, что ты видел в подвале? — Пыль, — повторил Маркус. — И крыс. И еще старую печатную машинку. Кажется, «Ундервуд». — «Ундервуд»! — Тео всплеснул руками. — Это же музейный экспонат! Это надо спасать! Мы должны организовать спасательную экспедицию в подвал! — Мы не организуем спасательную экспедицию в подвал, — сказала Гермиона. — Мы сидим здесь и пьем ром. — Ты лишена авантюрного духа. — Я наделена инстинктом самосохранения. Это разные вещи. Теа обиженно надул губы, но спорить не стал. Вместо этого он снова повернулся к Маркусу — и Гермиона заметила, как быстро его настроение сменилось с обиды на оживление. Слишком быстро. Так бывает только когда человек очень заинтересован в собеседнике. — А какой у тебя любимый архитектор? — спросил Тео. — Кроме меня. Я пока не архитектор, но я работаю над этим. — Гауди, — ответил Маркус. — И Нимейер. — Гауди! Конечно! Человек, который строил здания без прямых линий. Ты тоже не любишь прямые линии? — Я люблю, когда они оправданы. — А когда не оправданы? — Тогда это скучно. Тео кивнул с глубокомысленным видом, как будто только что услышал философское откровение. — Ты мне нравишься, Маркус, — сказал он. — Официально. Если что, ты теперь в нашей банде. Банда выживших в музее колониальной мебели. У нас есть квест, ром и диваны с табличкой «Не садиться». Мы почти неуязвимы. — Грозное название, — кивнул Маркус. — Банда выживших в музее колониальной мебели. Звучит как название инди-группы. — Я поработаю над брендингом. У нас будут футболки. И, возможно, значки. — Ты собираешься заказывать значки в типографии? — уточнила Джинни. — На корабле? Посреди шторма? — Я собираюсь заказать их мысленно. Это первый шаг. Визуализация — ключ к успеху. Гермиона допила свой ром и поставила стаканчик на пол, рядом с диваном. Голова чуть кружилась — не от алкоголя, от духоты и шума дождя, который все не стихал. Она перевела взгляд на дальний конец холла. Беллатриса Блэк все еще стояла у окна. Только теперь она была не одна — Амелия сидела рядом на складном стуле и что-то печатала в телефоне. Беллатриса же продолжала смотреть на дождь, и выражение ее лица не изменилось — все та же скука, смешанная с чем-то, что Гермиона не могла определить. Как будто Блэк ждала чего-то. Или кого-то. Или просто не хотела ни с кем разговаривать. В этот момент Амелия поднялась и направилась через холл — на этот раз прямо к их компании. Гермиона напряглась, ожидая нового раунда напряженных переговоров, но Амелия, подойдя, обратилась к Тео: — Простите, вы не знаете, где здесь можно зарядить телефон? Розетки у кафетерия заняты, а у мисс Блэк почти сел аккумулятор. — О, — Тео на секунду растерялся — видимо, не ожидал, что ассистентка Блэк подойдет именно к нему. — Эм... Там, в зале морской истории, есть розетка за витриной с картами. Я видел, когда мы там фотографировались. Только она низко, почти у пола. — Благодарю, — кивнула Амелия и, не добавив больше ни слова, развернулась и ушла обратно. Тео проводил ее взглядом и, убедившись, что она отошла достаточно далеко, прошептал: — Ассистентка Блэк спросила у меня про розетку. Я теперь часть этой истории. Я — связующее звено между двумя враждующими сторонами. Дипломат. Миротворец. — Ты просто знал, где розетка, — сказала Джинни. — Это была судьбоносная розетка. Розетка, которая изменит ход событий. — Ты пьян. — Я вдохновлен. Это разные вещи. Пьянство — это когда ты не можешь идти прямо. Вдохновение — это когда ты видишь смысл там, где его нет. — И какой смысл ты видишь в розетке? — Объединение. Через зарядку телефона. Представь: Беллатриса Блэк заряжает свой телефон от розетки, которую нашел я. Это создает кармический долг. Она не сможет больше быть со мной враждебной. Косвенно, конечно — враждует-то она с Грейнджер, — но я на стороне Грейнджер, так что вражда с Грейнджер — это вражда со мной. А теперь, благодаря розетке, все изменится. — Твоя логика безупречна, — сказал Маркус, и в его голосе звучала едва уловимая ирония. — Особенно часть про кармический долг. — Спасибо. Я знал, что ты оценишь. Ты вообще хорошо меня понимаешь, Маркус. Это настораживает. Обычно люди начинают меня понимать только через пару месяцев знакомства. Ты справляешься за пару часов. Ты какой-то ускоренный курс понимания Тео Нотта. — Может, у меня просто опыт работы со сложными проектами, — предположил Маркус. — Я сложный проект? — Ты интересный проект. Со множеством деталей, которые не сразу заметны. Тео уставился на него с таким выражением, будто Маркус только что процитировал Шекспира. Потом медленно, очень медленно произнес: — Если ты продолжишь говорить такие вещи, я влюблюсь. Предупреждаю сразу. Это не угроза, это констатация факта. — Принято к сведению, — кивнул Маркус, и улыбка, которую он прятал, наконец прорвалась наружу — широкая, почти мальчишеская, совершенно не вяжущаяся с его серьезными очками и планшетом. Джинни пихнула Гермиону локтем и прошептала: — Смотри, у них тут своя романтическая комедия разворачивается. — Я вижу, — так же шепотом ответила Гермиона. — По-моему, это прекрасно. — По-моему, Тео сейчас лопнет от счастья. Тео действительно выглядел так, будто внутри него зажгли лампочку. Он сидел, чуть наклонившись к Маркусу, и что-то рассказывал — судя по жестам, очередную безумную историю из своей издательской практики, — а Маркус слушал, иногда вставляя короткие реплики, и кивал с таким видом, будто давно не встречал никого настолько интересного. Гермиона перевела взгляд на окно. Шторм все не стихал. Ветер выл в щелях старых рам, дождь хлестал по стеклу, и где-то вдалеке море билось о скалы с монотонной, упрямой силой. Молнии сверкали все чаще, и гром теперь звучал почти без задержки — гроза была прямо над ними. — А давайте сыграем в «Правду или действие»? — вдруг предложил Тео, отрываясь от разговора с Маркусом. — По-моему, самое время для глупых игр. Шторм, музей, мы заперты — идеальный сеттинг. — Мы только что играли в квест, — напомнила Джинни. — Квест — это разминка. Теперь нужна интеллектуально-компрометирующая часть вечера. — Ты просто хочешь задавать Маркусу личные вопросы. — Я хочу задавать всем личные вопросы. Это демократия. Равные возможности для компромата. Маркус пожал плечами и сказал: — Я за. Только без действий, связанных с выходом под дождь. Я только что высох после квеста. — Договорились! — Тео хлопнул в ладоши. — Никакого дождя. Только правда. Или действие, но в пределах этого холла. И, возможно, соседних залов. — Ты уже нарушаешь собственные правила, — заметила Гермиона. — Я не нарушаю, я расширяю границы. Это творческий подход. Давайте начнем с Джинни. Джинни, правда или действие? — Правда, — сказала Джинни, откидываясь на спинку дивана. — Трусиха. — Я не трусиха, я стратег. Правду легче контролировать. — Ладно. Тогда вопрос. — Тео на секунду задумался, прищурившись. — Какая самая глупая вещь, которую ты сделала, чтобы впечатлить человека, который тебе нравился? Джинни фыркнула. — Я притворилась, что разбираюсь в регби. Купила билеты на матч, выучила правила по ютубу за ночь, пришла на стадион и орала «вперед, наши» невпопад. Выяснилось, что парень вообще не любит регби и просто сказал об этом, чтобы поддержать разговор. Он думал, что я люблю регби. Мы оба притворялись. — Это прекрасно! — воскликнул Тео. — Это гениально! Двое людей, которые врут друг другу о любви к регби. Настоящая романтика. — Мы расстались через две недели. — Ну, романтика была недолгой, но яркой. Как фейерверк. — Как мокрая петарда, — поправила Джинни. — Ладно, теперь моя очередь. Маркус, правда или действие? Маркус, не задумываясь, ответил: — Правда. — Скучно, — прокомментировал Тео. — Все выбирают правду. — Потому что никому не хочется бегать по музею, — сказал Маркус. — Хватит с нас квеста. — Ладно, правда так правда, — согласилась Джинни. — Расскажи самый странный заказ, который ты получал как архитектор. Маркус задумался на секунду, поправил очки и сказал: — Одна женщина хотела, чтобы я спроектировал ей дом в форме совы. Серьезно. Полноценный жилой дом. Спальня в голове, кухня в туловище, окна в виде глаз. Она принесла мне эскизы. Они были нарисованы от руки, очень подробно. У совы даже были ресницы. — И что ты? — спросил Тео, подавшись вперед. — Отказался. Сказал, что это не соответствует строительным нормам. — А на самом деле? — А на самом деле я просто не хотел жить в мире, где существует дом в форме совы с ресницами. Все рассмеялись. Даже Гермиона, которая до этого сидела с задумчивым видом, не смогла сдержаться. — Ладно, моя очередь, — сказал Маркус. — Тео, правда или действие? Тео театрально закатил глаза, прижал руку ко лбу и сказал: — Действие. Я не боюсь! Я воин! Я... — Ты просто хочешь покрасоваться перед Маркусом, — перебила Джинни. — Это клевета. Но да. Немного. Чуть-чуть. Маркус, давай свое действие. Маркус на секунду задумался, потом его губы растянулись в усмешке — той самой, которую Гермиона уже начала узнавать. — Я хочу, чтобы ты подошел к стойке администратора и на полном серьезе спросил, есть ли в музее аудиогид на клингонском. Тео замер. Потом медленно встал, поправил рубашку и сказал: — Это самое лучшее действие, которое мне когда-либо давали. Ты — мой человек, Маркус. Ты понимаешь меня на каком-то глубинном, молекулярном уровне. — Иди уже, — подтолкнула его Джинни. Тео отправился к стойке администратора — расправив плечи, с видом человека, который идет на переговоры о мире. Администратор — тот самый уставший мужчина с пятнами пота под мышками — посмотрел на него с плохо скрываемым ужасом, когда Тео наклонился к стойке и что-то спросил. Гермиона видела, как лицо администратора меняется — от усталости к недоумению, потом к полной растерянности. Тео вернулся через минуту, сияя. — Он сказал, что клингонского аудиогида нет, но есть на испанском, французском и японском. Я спросил, могут ли они заказать клингонский. Он сказал, что передаст запрос руководству. По-моему, он думает, что я сумасшедший. — Ты и есть сумасшедший, — сказала Джинни. — Я — энтузиаст. Это разные вещи. Ладно, теперь моя очередь. Грейнджер, правда или действие? Гермиона вздохнула. Она знала, что Тео не упустит шанса задать ей какой-нибудь неудобный вопрос — особенно сейчас, когда они все выпили по стаканчику рома и границы приличий слегка размылись. — Правда, — сказала она. — Трусиха номер два. — Я не трусиха, я практичная. — Ладно. — Тео наклонился вперед, уперся локтями в колени и посмотрел на нее своим самым проницательным взглядом. — Если бы ты могла сказать Беллатрисе Блэк что-то одно — что угодно, без последствий, — что бы ты сказала? Вопрос повис в воздухе. Гермиона почувствовала, как все взгляды обратились на нее — Джинни, Тео, Маркус. Даже шум дождя, казалось, стал тише. Она задумалась. По-настоящему задумалась. Не о том, что она уже сказала вчера на палубе — все эти резкие, злые слова, которые копились полтора года и наконец вырвались наружу. Нет. Если бы можно было сказать что-то одно — действительно одно, без последствий... — Я бы спросила: «Почему?» — сказала она наконец. — Почему — что? — уточнил Тео. — Почему ты это делаешь. Почему ты позволяешь своим фанатам уничтожать людей. Почему ты молчишь, когда знаешь, что из-за тебя кто-то боится выходить на улицу. Почему ты не можешь просто сказать «остановитесь». Одно слово. Его достаточно. Почему ты этого не делаешь? Все замолчали. Даже Тео, который обычно находил шутку для любой ситуации, не сказал ничего. Только положил руку Гермионе на плечо и слегка сжал. — Хороший вопрос, — тихо сказал Маркус. — Серьезно. Хороший. — Жаль, что я никогда его не задам, — ответила Гермиона. — Вернее, задала. Вчера. Но она не ответила. — Может, когда-нибудь ответит, — сказала Джинни. — Может. Где-то громыхнуло — теперь уже совсем близко, прямо над музеем, и свет снова моргнул. На этот раз дольше — секунды три, — и туристы в холле заволновались громче. Кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся нервным смехом, а администратор громко объявил, что «все под контролем, пожалуйста, сохраняйте спокойствие». — Шторм крепчает, — заметила Джинни, глядя на окно, за которым ветер гнул пальмы с такой силой, что одна из них, кажется, уже сломалась пополам. — Зато у нас есть ром, — сказал Тео, поднимая бутылку. — И квест. И Маркус. Маркус, кстати, твоя очередь. Правда или действие? — Действие, — сказал Маркус, чуть помедлив. — Ого! Первое действие за сегодня, кроме моего клингонского аудиогида! Я горжусь тобой. — Тео прищурился, придумывая задание. — Ладно. Я хочу, чтобы ты нашел в этом музее самый красивый экспонат — на твой вкус, как архитектора, — и принес нам его описание. Или нарисовал. Или просто рассказал. Но ты должен убедить нас, что он действительно красивый. — А если я не смогу убедить? — спросил Маркус. — Тогда ты пьешь штрафную. Двойную. — Справедливо. Маркус поднялся с дивана, поправил очки и ушел в глубь музея. Тео проводил его взглядом — долгим, теплым, каким-то даже мечтательным. — Ты влюбился, — констатировала Джинни. — Я не влюбился. Я заинтересовался. Это предварительная стадия. Как эскиз перед проектом. — Эскиз у тебя очень подробный. С тенями и перспективой. — Я просто ценю хорошую архитектуру. И хороших архитекторов. Гермиона улыбнулась — не широко, но искренне — и отпила еще глоток рома. Шторм за окнами продолжал бушевать, но здесь, в холле музея, среди бархатных диванов и старых картин, было почти уютно.