Thief (2014): Рубиновый Конклав

Взору открылось просторное помещение со сводчатыми, низкими потолками. Арочная конструкция разделяла помещение на три части, в боковых ответвлениях стояли инструменты, покрытые слоем пыли, но по центральной части было видно — здесь работают регулярно. Воздух был спёртым и густым. Старые запахи дерева, ржавого железа и въевшейся в камень крови перебивались сейчас сигаретным дымом. У жаровни, на краю стола сидел Брок. Рядом с его сапогом росла аккуратная кучка окурков. Неподалёку стояла бочка с отмокшими розгами и массивная скамья с защёлками для запястий и лодыжек, отполированная бесчисленным количеством тел. По спине пробежал холодок, он сделал глубокий вдох, пытаясь унять подкатившую тошноту. На стенах, меж вбитых железных колец, висели кнуты, плети, кошки — целый арсенал боли, аккуратно развешанный, как инструменты в мастерской. Брок повертел недокуренную самокрутку в пальцах, смахнув огонёк и, спрыгнув со стола, стремительно направился в его сторону. Сердце заколотилось где-то в горле. Он заставил себя оставаться на месте, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. "Сосредоточься. Это просто боль. Ты переносил хуже." Но Брок прошёл мимо. — Кев, иди отсюда... наверх. Убедись, что там чисто, — он придержал дверь, и прежде, чем та закрылась вновь, добавил чуть тише. — Я знаю... позову. Шаги Кевина начали удаляться. Он остался один. С Броком. И с тем, что предстояло. Воздух в подвале внезапно показался ему ещё тяжелее. Он следил за каждым движением, ожидая. Лязг щеколды отозвался в каменном подземелье оглушительным эхом. — Дай-ка руку, — Брок развернулся и направился к Гарретту, на ходу закатывая рукава. Движения были привычными, бытовыми. — Надо кое-что выяснить у нашего ‘соседа‘. В его голосе Гарретт не услышал злости. Только усталую необходимость. Это было почти хуже. Без слов, почти механически, он протянул холодную руку. Шершавая твёрдая рука сжала его ладонь, большой палец коснулся перстня. Странное тепло снова разлилось по руке, вытесняя тревогу. Голова прояснилась, дыхание выровнялось. Он отметил старый, глубокий шрам, диагонально пересекающий вены на левом предплечье Брока. В нём была своя история. Свои счёты, свои демоны. Брок немного постоял, общаясь с невидимым собеседником, кивнул и бросил оценивающий взгляд на Гарретта. — Тридцать ударов. "Тридцать..." — Ещё момент: не буду тебя связывать, не собираюсь считать вслух. Выдержишь всё – хорошо. Сбежишь – проиграл. Идёт? — Идёт. Руки разжались. Воздействие перстня прекратилось так же внезапно, как и началось, оставив лишь лёгкое послевкусие спокойствия и холодную реальность подвала. — Сними рубаху, — сказал Брок просто, указывая на скамью. — И ложись. Пальцы отказались повиноваться. Он заставил их двинуться, расстёгивая пуговицы. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках глухим стуком. Воздух обжёг холодом. Ткань, пропахшая потом и пылью, соскользнула с плеч, обнажая спину, исчерченную старыми, побледневшими шрамами. Сзади раздался звук металла, разрезающего кожу – короткий, резкий. Гарретт инстинктивно обернулся, глаза сузились. — Зажми меж зубов, — Брок протянул ему полоску, отрезанную от собственного ремня. — Целее будут. "Какая трогательная забота." Кожа была твёрдой, гладкой от долгого ношения. Несколько секунд он просто держал её в руке, будто взвешивая. Горьковатый вкус и запах заполонили рот... Холодное дерево упёрлось в грудь. Пальцы впились в края. Всё внутри кричало, требуя бежать. Но он лишь вжался лбом в дерево, сосредоточившись на звуках: тяжёлое дыхание, потрескивание углей в жаровне, тихие шаги Брока, вынимающие розгу. Из глубины памяти всплыли детские крики, свист хлыста... Гарретт зажмурился, стараясь загнать их обратно. "Не сейчас. Только не сейчас." Где-то позади раздался свист рассекаемого воздуха... Первый удар обрушился внезапно – резкой, прожигающей волной. Дыханье перехватило и потребовалось некоторое время, чтобы снова вдохнуть.   Второй удар пришёл чуть ниже. Третий... Брок не спешил... четвёртый... Гарретт сжался, вгрызаясь в ремень. Десять... удары были размеренными, как проклятый метроном... двенадцать... С каждой новой розгой дыхание становилось всё более рваным, прерывистым. Мысли расплывались, превращаясь в хаотичные обрывки. "...пятнадцать... нет, меньше... должно быть меньше..." Он потерял счёт. Теперь не осталось ничего, кроме свиста прутьев и боли. Он больше не мог сдерживать стоны. Тело жило собственной жизнью, мелко дрожа перед каждым свистом, пытаясь сбежать после каждого удара. Очередной удар пришёлся по уже разгорячённой коже. Спина изогнулась. Из стиснутых зубов вырвался нечленораздельный рык, неожиданно громкий в каменной тишине подвала. На мгновение всё остановилось – даже свист розги прекратился, оставив в воздухе лишь тяжёлое, прерывистое дыхание. — Выдержишь? — голос Брока прозвучал прямо над ним, спокойный, ровный, без тени злорадства или сочувствия. Гарретт кивнул, коротко, резко, уткнувшись лицом в мокрое дерево. Он снова закусил ремень, уходя в себя, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Скрип черепицы. Холодный ветер на крыше. Тяжесть добычи в кармане. Запретные двери. Всё, это было простым и понятным. Всё, это было его. Брок молча отступил на шаг. Воздух снова засвистел. С каждым новым ударом эти картинки расплывались, таяли, как дым. Вместо них наваливалось другое. Скрип половиц. Запах щёлока и дешёвой каши. Он сжал зубы, пытаясь вытолкнуть воспоминания, но они лезли в голову, навязчивые и горькие. Голос надзирателя. Хриплый, пропитанный алкоголем и властью. Он уже не просто сжимал скамью, он цеплялся за неё, пытаясь удержаться в реальности. Удар. Руки дрогнули. Гладкое дерево скамьи вдруг стало щербатой лавкой в столовой приюта. «Считай, мерзавец! Считай удары!» Он зажмурился, пытаясь отогнать видение, но оно было сильнее. Свист розги слился с памятью о другом – тонком, злобном, свисте хлыста. Перед глазами поплыли лица – испуганные, злые, равнодушные. Несколько старших детей хватают его, волокут к той проклятой лавке. Свист. Новый удар. Крик застрял в горле, превратившись в хрип. Холодная древесина под животом. Руки, держащие за запястья, прижимающие лодыжки. И всёпоглощающий животный ужас от приближающихся шагов. Дыхание оборвалось в спазме. Он уже не чувствовал разницы между тогда и сейчас. Боль была той же. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом на деревянной скамье. Он захлёбывался в этом, снова становясь тем беспомощным ребёнком, который не понимает, за что его так. Пальцы сорвались с края скамьи, бессильно скребя по дереву. Он больше не слышал собственных стонов — только высокий, детский крик, оглушающий его изнутри. — Вот так мы воспитываем послушание. — НЕТ! Горячая рука легла на его потное плечо, твёрдая и тяжёлая. — Дыши, — голос Брока прозвучал прямо над ухом, низкий и спокойный, вырывая его из водоворота кошмара. — Просто дыши. Глубоко. Гарретт попытался. Первая попытка сорвалась на полвздоха, вторая вышла сдавленной, третья – глубже, хоть и прерывистой. Резкий запах дыма и пота ударил в ноздри, возвращая его в подвал. — Так, — прозвучало над ним, голос странным образом вписывался в ритм. — Медленно. Не борись. Пропусти сквозь. Дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже, ровнее. Он не видел лица Брока, только слышал его ровное дыхание где-то рядом. И руку. На плече. Удерживающую в настоящем. Тело под чужой ладонью медленно перестало дёргаться. Детские крики в голове стихли, сменившись лишь гулом в ушах и огненной пульсацией в спине, но теперь это было... просто болью. — Хорошо, — тихо произнёс Брок. — Теперь слушай... Осталось три. Дай знак, если готов закончить. Не готов – не страшно. Гарретт глубоко вдохнул, почувствовав, как рёбра расширяются, и медленно выдохнул. Три. Это было так мало после всего... и так бесконечно много. Рука вновь легла на край. — Давай, — хрипло выдохнул он в лавку. Последние удары прошли быстро. Он не считал. Просто дышал. Проживал боль и отпускал. А потом... тишина. Тишина и огонь, живущий своей жизнью на его спине. — Всё! — облегчённо выдохнул Брок, отшвыривая розгу и протирая лицо. Гарретт лежал, не двигаясь, слушая, как ходит Брок. Внутри было пусто и тихо. Шаги удалились, затем снова вернулись. Стук ведра. Плеск воды. Мокрая тряпка легла на спину, и он невольно вздрогнул от неожиданного холода. — Сейчас станет легче. И действительно, боль притупилась. Жар отступал перед влажной прохладой ткани. Он глубоко вздохнул, закрыв глаза, и впервые за долгое время почувствовал нечто, отдалённо напоминающее покой. Что-то, что сидело в нём годами, наконец отпустило. Тяжёлый вздох прозвучал где-то сзади, за спиной. Шаги отдалились. Скрип засова. Стук дерева о камень – дверь открылась, впуская чуть более свежий воздух, и так же мягко захлопнулась. Влажная тряпка на спине постепенно согревалась, впитывая жар. Боль отступала, превращаясь в глухой, терпимый гул. Гарретт с трудом сел, отрываясь от влажного дерева. Впервые за долгое время в голове не было привычного хаоса мыслей, планов, расчётов. Осталась лишь тишина и это странное, непривычное ощущение... Скамья, инструменты, тени на стенах – всё казалось теперь каким-то призрачным, нереальным. Он зачерпнул горсть воды из ведра, провёл по глазам, словно пытаясь стереть не только физическую усталость, но и остатки пережитого кошмара. Вода была холодной, почти ледяной, и это помогло окончательно вернуться в настоящее. Из темноты на него смотрели два рубиновых огня. Гарретт кивнул – коротко, почти незаметно. Тень растворилась.