Чёрная и белая роза.

Фобос провёл пальцами по её волосам — но это не было лаской. Скорее, проверкой: натяжением струны перед тем, как ударить. Он всегда так делал. Сначала касание, потом удар. Ладонь помнила ритм. — В сад, значит, — повторил он, вглядываясь в её лицо. В серых сумерках комнаты его глаза казались двумя монетами, упавшими на дно колодца. — Ты хотела увидеть небо, правда? Она молчала. Губы дрожали, и она прикусила нижнюю — чтобы не разреветься сразу, чтобы выиграть хотя бы секунду. — Отвечай, когда я спрашиваю. — Да, братик. Я… хотела просто посмотреть. На облака. На ветер. На одно мгновение его лицо смягчилось. Так смягчается лезвие, когда его нагревают перед закалкой. Он опустился перед ней на корточки, оказавшись на одном уровне. Рука легла на затылок, притягивая ближе — почти нежно, почти по-родственному. Она почувствовала запах его одеколона: горький, как полынь. — Ты помнишь, как я нашёл тебя? — спросил он тихо. — Ты пряталась за старой яблоней. Плакала. Боялась, что тебя отправят обратно. Ты смотрела на меня этими же глазами. Такая маленькая. Такая… пустая. Она всхлипнула. Слёзы текли по щекам, но она не смела вытереть их без разрешения. Она помнила. Помнила, как её били приёмные родители. Помнила, как она спала в шкафу, потому что кровать была «не для неё». Помнила, как он протянул руку в тот день. И как она ухватилась за неё, как тонущий хватается за корявое бревно — даже зная, что бревно может утянуть на дно. — Я дал тебе дом. Я дал тебе имя. Я дал тебе всё. — Его голос стал жёстче. В нём появилась та нотка, от которой у неё немели пальцы. — А что дала мне ты? Послушание? Нет. Благодарность? Нет. Ты дала мне ложь, сестра. Он резко выпрямился. У неё внутри что-то оборвалось — не сердце, нет, что-то более хрупкое. Последняя перегородка, за которой она ещё прятала надежду. — Встань. Она поднялась с больным, колющим усилием. Ноги затекли, колени покраснели от долгого стояния на каменном полу. Её трясло. Весь мир трясло, и только его фигура у окна оставалась неподвижной. — Сегодня, — сказал Фобос, отходя к окну, за которым чернел сад, — ты будешь ужинать здесь, на коленях. У зеркала. Чтобы видеть себя. Чтобы запомнить, как выглядит непослушная девочка, когда её прощают. Она представила это. Себя. На коленях. С тарелкой на полу. Напротив собственного отражения. Две одинаковые девочки, смотрящие друг на друга с одинаковым ужасом. Одну прощают. Другую — нет. — Братик, я… — Тише. — Он обернулся. Улыбнулся. Та страшная, пустая улыбка, от которой внутри всё обрывалось. От которой хотелось закрыть глаза и открыть их уже в другой жизни. — Ты говоришь, что любишь? Докажи. Любовь — это отсутствие лжи. А ты солгала. — Я не хотела убегать, — прошептала она, почти не надеясь, что её услышат. Голос треснул посередине, как старая ваза, которую склеивали уже сто раз. — Я просто… хотела минуту быть собой. Фобос замер. Эта тишина была хуже крика. В ней вызревало что-то новое. Что-то более страшное, чем наказание. Потому что наказание она знала. А это — нет. Потом он подошёл вплотную. Она почувствовала его дыхание на своей макушке. Он обхватил её лицо ладонями — крепко, как держат чашу, из которой боятся пролить последние капли. Поцеловал в лоб — холодно, влажно, как прощание. Или как клеймо. — С этого момента, — сказал он, разделяя слова тяжёлыми паузами, — ты будешь собой только в моём присутствии. Нигде больше. Поняла? Она закрыла глаза. Где-то в груди лопнуло что-то маленькое и важное. Та самая надежда, которой она не замечала, пока он не сказал эти слова. Теперь она знала: быть «собой» больше нельзя. Даже в своих снах. Даже когда она одна. Даже когда молится, если она ещё помнила, как это делается. Она кивнула. — Хорошая девочка, — прошептал он, убирая руки. Она сразу же почувствовала холод на тех местах, где только что было тепло. — А теперь на колени. И не плачь. Ты же знаешь, как меня расстраивают твои слёзы. Сад за окном шевелился. Чёрные розы тянулись к стеклу, запоминая каждое её движение. Каждую дрожащую секунду сломленной благодарности. Каждый беззвучный крик, который она глотала вместе со слезами. Она опустилась на колени. Камень больно ударил по костям. Зеркало напротив показало ей девочку, которую прощают. Девочку, у которой больше нет права на сад. На небо. На ветер. На то, чтобы быть собой, когда на неё никто не смотрит.