Чёрная и белая роза.

Ночью она зашла к нему в спальню. Белые косички всё ещё заплетены — те самые, что она любила. Прозрачная ночная рубашка, которую он выбрал для неё сам. В спальне было темно: шторы задёрнуты, свеча не горела. Она даже не могла понять, здесь ли брат. — Братик… Братик… — шепотом позвала она. — Элион. — Голос пришёл из темноты, оттуда, куда она не могла достать взглядом. — Почему ты не в кровати? Как я тебе сказал. — Братик… мне стало страшно… — Ты уже не маленькая, чтобы я с тобой сидел. — Братик, пожалуйста… Где ты? Я не вижу… Она не успела вскрикнуть — только всхлипнула, когда пальцы сжали запястье. А затем рывок, потеря равновесия — и она уже лежала на его кровати, утопая в холодном шёлке простыней. Фобос не зажёг свет. Она не видела его лица — только чувствовала дыхание где-то рядом, с правой стороны. Тяжёлое, спокойное. Ни капли удивления. — Ты пришла, потому что страшно? — Голос звучал насмешливо, но тихо, — а в наказание тебя не страшно было? Она вжалась в постель, комкая тонкую рубашку. — Братик, я не знала… Мне приснилось, что ты ушёл. Что бросил меня. Там, на Земле. Снова. Молчание. Такое долгое, что она почти решилась позвать ещё раз. Но он заговорил первым — и его голос вдруг стал другим. Усталым. Почти человеческим. — Это был всего лишь сон. — Я знаю, но… — Элион. — Он перебил резко, потом снова смягчился. — Ты здесь. Я здесь. Всё. Она почувствовала, как матрас прогнулся под его тяжестью. Он лёг рядом, но не притронулся. Расстояние в ладонь. И это оказалось страшнее, чем если бы он держал её силой. — Братик, можно я… можно я возьму тебя за руку? — Ты уже взяла, — ответил он. Она не сразу поняла, что её пальцы сами вцепились в край его рукава. — Спи. Она не могла уснуть. Сердце колотилось, чёрные розы за окном — она знала, они там, всегда — тянулись к стеклу. Но его присутствие… оно давило и спасало одновременно. — Братик, — прошептала она в темноту, — я больше не буду выходить в сад без спроса. Честно. Он не ответил. Но через минуту его рука легла поверх её — тяжёлая, холодная, собственническая. — Помни об этом, когда рассветёт, — сказал он так тихо, что она услышала скорее сердцем. — А сейчас просто лежи и молчи. Она замерла. Боялась дышать. Боялась, что если пошевелится — он отпустит. А он и не думал отпускать. Под утро, когда она уже почти провалилась в сон — между явью и забытьём — ей показалось: его губы коснулись виска. Так легко, что можно принять за ветер. — Моя хорошая девочка, — донеслось откуда-то издалека. Или не донеслось. Она заснула, сжимая его руку как единственный якорь в мире, который он сам для неё построил. Из страха, любви и чёрных роз. Утром, Элион замерла, всё ещё сжимая подушку брата. Ноги безвольно опустились на кровать. Она смотрела на Седрика исподлобья — в её взгляде смешались обида, усталость и что-то более глубокое, похожее на обречённость. — Он меня наказывает, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Его высочество заботится о вашем воспитании, — ровно ответил Седрик, поправляя манжету. — Вставать извольте, принцесса. У нас мало времени. Она медленно села, но не сдвинулась с места. Ночная рубашка сползла с плеча — она не поправила. — А если я откажусь? Седрик посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он служил Фобосу слишком долго, чтобы бояться детских бунтов. — Тогда я доложу его высочеству, что вы предпочли непослушание завтраку. Думаю, сегодняшний вечер пройдёт менее… комфортно, чем прошлая ночь. Она сжала челюсть. Спорить с Седриком было бесполезно — он был лишь голосом, руками, продолжением воли брата. — Отвернитесь, — бросила она, наконец поднимаясь. — Как пожелаете, принцесса. Он отвернулся к окну, за которым в сером утреннем свете качались чёрные розы. Элион быстро набросила халат — тот самый, который выбрал для неё Фобос, длинный, тёмно-синий, с высокой горловиной. — Я готова, — сказала она тихо. — Рад слышать. — Седрик открыл дверь, пропуская её вперёд. — Напоминаю: сегодня мы начинаем с этикета. Его высочество будет обедать с вами и проверит успехи лично. Элион вздрогнула, но сделала шаг. И второй. Чёрные розы в саду тянулись вслед, пока она шла по коридору. Ей казалось — они шепчутся. Передают брату каждое её движение. Каждую тень непокорства, что ещё теплилась в груди. «Ты же знаешь, я чувствую ложь» — всплыло в памяти. Она выпрямила спину и постаралась думать только о том, что должна. О послушании. О правилах. О том, чтобы быть хорошей девочкой. Здесь не было другого способа выжить. — Седрик, — позвала она, не оборачиваясь. — Этикет. С чего начнём? — С поклонов, принцесса. Вы в последнее время стали забывать, какой глубины требует ваш статус. Она кивнула, не отвечая. Где-то глубоко внутри свернулось что-то живое и ещё не сломленное. Обеденный зал утопал в полумраке. Тяжёлые бордовые шторы были задернуты, лишь несколько свечей горели на длинном столе, отражаясь в полированном чёрном дереве. Чёрные розы в высокой вазе стояли в центре — Элион старалась не смотреть на них. Фобос уже сидел во главе стола. Он не поднял головы, когда она вошла. Листал какие-то бумаги, небрежно, словно её присутствие не стоило даже взгляда. — Ты опоздала, — сказал он, не отрываясь от чтения. — Всего на минуту, братик, — тихо ответила Элион, замирая у своего стула. — На минуту. — Он усмехнулся, отложил бумаги и наконец посмотрел на неё. Взгляд скользнул по лицу, по халату, по тому, как она стоит — ровно, с опущенными глазами. — Я ждал тебя ровно шестьдесят секунд. Каждую из них я думал о том, почему моя сестра не умеет ценить чужое время. Она опустила голову ниже. — Прости, братик. — Сядь. Она села. Седрик бесшумно подал первое блюдо — лёгкий суп, почти прозрачный. Элион взяла ложку, но не начала есть. Ждала. Этому её учили: за столом первым начинает старший по статусу. Фобос был старше. И главнее. Всегда. Он взял ложку. Только тогда она позволила себе сделать глоток. — Седрик сказал, ты устроил истерику утром, — начал Фобос спокойно, размешивая суп. — Брыкалась в постели. Как маленькая. Элион замерла с ложкой у рта. Медленно опустила. — Я просто… не хочу снова учить этикет. Я это уже знаю, братик. Я учила, когда была ребёнком. — Когда ты была ребёнком, — повторил он, поднимая глаза. — А теперь ты выросла. И ведёшь себя хуже, чем тогда. Тогда ты хотя бы слушалась без вопросов. Она промолчала. — Семьдесят пять раз за столом. Тридцать из них — поза, двадцать — угол наклона головы, десять — взгляд, — перечислил он, словно читал список. — Завтра я проверю. Если хоть одна ошибка — после обеда ты останешься в этом зале и повторишь всё с начала, пока не запомнишь. Седрик проследит. — Братик, это несправедливо… Ложка глухо стукнула о край тарелки. Фобос не повысил голос, но комната стала теснее. — Несправедливо, — тихо повторил он. — Ты вышла в сад без спроса. Ты солгала мне в лицо. Ты пришла ночью в мою спальню, хотя я ясно сказал — спать в своей кровати. И теперь ты говоришь мне о справедливости? Элион сжала ложку так, что побелели костяшки. Сказала — почти шёпотом, почти умоляя: — Я просто хотела быть рядом… Фобос встал. Обошёл стол медленно, как хищник, и остановился за её спиной. Положил руки на спинку её стула, наклонился к самому уху. — Быть рядом, — прошептал он, — это когда я зову. Когда разрешаю. А не когда ты прокрадываешься как воровка в надежде, что я смягчусь. Я не смягчусь, Элион. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Она сидела не дыша. Слёзы подступили к глазам, но она не позволяла им упасть. Знала — хуже только плакать без разрешения. Он выпрямился. Вернулся на своё место как ни в чём не бывало. Взял ложку. — Ешь. Суп остывает. Она поднесла ложку ко рту. Вкуса не чувствовала. После супа подали второе. Фобос несколько раз задавал вопросы — по этикету, по истории, по правилам поведения при дворе. Она отвечала. Правильно. Почти всегда. На пятом вопросе запнулась. — Поза при обращении к высшему по статусу, когда вы находитесь… — начала она и замолчала. — Когда находитесь? — подсказал Фобос, отрезая кусок мяса. — Я жду. — Когда находитесь… в движении, — закончила она неуверенно. Фобос положил нож и вилку. Посмотрел на неё долгим взглядом. — Неправильно. — Голос стал ледяным. — Ты знала это. Знала. И забыла. Или надеялась, что я не замечу? — Братик, я… — После обеда останешься. Седрик принесёт книгу правил. Выучишь страницы с сороковой по шестьдесят пятую. Наизусть. Вечером я проверю. Она опустила голову. Ложка в руке дрожала. — Да, братик, — прошептала она. Фобос взял вилку и продолжил есть. Спокойно. Будто не произошло ничего особенного. Седрик, стоявший у стены, не проронил ни звука. Только чёрные розы в вазе слегка пошевелились, словно записывая каждое слово в память для того, кто уже всё знал.