Чёрная и белая роза.

Седрик не шелохнулся. Стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел на неё тем спокойным, всевидящим взглядом, от которого у Элион сводило зубы. Он не был жестоким — нет. Он был хуже. Он был верным. Верным Фобосу до последней клетки. — Принцесса, — начал он ровно, когда она в пятый раз за час отбросила книгу и уткнулась лицом в стол, — его высочество ждёт результатов к вечеру. Если вы не выучите… — А если я не выучу? — огрызнулась она, не поднимая головы. Голос звучал глухо, в дерево. — Что он сделает? Отправит в сад? Там хотя бы ветер есть. А здесь — эти стены, эти чёртовы розы, и ты с глазами брата. Седрик молчал. Она слышала его дыхание — ровное, бесстрастное. — Ты ведь всё ему докладываешь, да? — Элион поднялась, опираясь на ладони. Косички растрепались, на щеке отпечатался край тиснёной обложки. — Каждое моё слово. Каждый вздох. Даже когда я сплю, вы оба стоите надо мной. — Я исполняю свой долг, — ответил Седрик без тени оправдания. — Его высочество заботится о вас. — Заботится? — Она расхохоталась — горько, надрывно, и тут же захлопнула рот, испугавшись собственной смелости. — Он запирает меня в этом замке. Учит тому, что я знала в семь лет. Наказывает за шаг в сад. И ты называешь это заботой? Седрик сделал шаг вперёд. Всего один. Элион невольно отшатнулась. — Я назову это, — сказал он тихо, — любовью. Той, которую вы не цените. Его высочество мог бы оставить вас на Земле, с приёмными родителями, которые на вас не смотрели. Он вырвал вас из пустоты, принцесса. Он дал вам имя. Кровь. Дом. А вы… — он взглянул на книгу, брошенную на стол, — вы бросаете его дары на пол и жалуетесь на усталость. Элион сжала кулаки. В груди кипело — злое, детское, беспомощное. — Седрик, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — пожалуйста. Просто… не говори ему, что я бросала книгу. Что я плакала. Что я закатывала глаза, пока учила поклоны. Дай мне хоть что-то своё. Седрик посмотрел на неё долго. Очень долго. В полумраке столовой его лицо казалось вырезанным из старого дерева — без возраста, без слабости. — Я не могу лгать его высочеству, — произнёс он наконец. — Но я могу… не замечать некоторых вещей, если они не влияют на результат. Элион вскинула голову. На мгновение ей показалось — в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Или ей просто хотелось верить. — К вечеру, — добавил Седрик, возвращаясь к стене, — вы должны отвечать без запинки. Что происходит между этими минутами — его высочество не спрашивает. Она выдохнула. Села прямо. Открыла книгу на сороковой странице. — Спасибо, — прошептала она, не глядя на него. Седрик не ответил. Но когда она через десять минут снова отвлеклась и уставилась в окно на чёрные розы, он не сделал замечания. Только налил ей воды в стакан. Поставил рядом. И отвернулся к стене, давая возможность вытереть слёзы, которые она так и не разрешила себе пролить. Час спустя Элион учила правила этикета вслух, и голос её звучал уже твёрже. Седрик слушал. И впервые за долгое время не запоминал каждую паузу для доклада. Вечером свечи в зале горели ярче. Фобос сидел в кресле у камина, положив ногу на ногу, и листал ту самую книгу правил — ту, которую Элион швыряла на стол несколько часов назад. Он не смотрел на неё. Когда она вошла, он даже не поднял головы. Она замерла у двери, переминаясь с ноги на ногу. За день колени успели отдохнуть, но спина всё равно ныла — от долгого сидения, от напряжения, от страха. — Я пришла, братик, — сказала она тихо. — Страницы с сороковой по шестьдесят пятую, — произнёс он, не отрываясь от книги. — Наизусть. Начинай. Элион сглотнула. Выпрямилась. Сложила руки перед собой, как учила Седрик — и начала. — Правило сороковое. При обращении к высшему по статусу взгляд должен быть опущен, но не в пол. Угол наклона головы… — голос дрогнул, — угол наклона головы составляет пятнадцать градусов при стоянии и десять при сидении. — Дальше. — Правило сорок первое. Если высший по статусу задаёт вопрос, ответ должен следовать не позднее трёх ударов пульса. Молчание есть признак неуважения. Фобос перевернул страницу. Она продолжила. Правило за правилом — цифры, позы, дистанции, интонации. К середине голос стал севшим, она запиналась на сложных оборотах, но каждый раз поправляла себя сама, зажмуриваясь и выдыхая. — Правило пятьдесят девятое. За столом запрещено: касаться лица, поправлять волосы, откидываться на спинку стула в присутствии высшего по статусу… — Достаточно. Она замолчала. Сердце колотилось где-то в горле. Фобос закрыл книгу. Положил на подлокотник. Поднял на неё глаза — впервые за вечер. — Сороковое правило, — сказал он медленно. — Угол наклона головы при стоянии? — Пятнадцать градусов, — выпалила она. — Неправильно. Элион похолодела. — При стоянии перед высшим по статусу, — Фобос встал и сделал шаг к ней, — угол наклона головы составляет двадцать градусов. Пятнадцать — при сидении. Ты перепутала. Или не доучила. — Братик, я… — Ты сказала «пятнадцать при стоянии и десять при сидении». Ошибка в пяти градусах. Ошибка в цифре. Ошибка в самом простом. Он подошёл вплотную. Теперь она смотрела в его грудь — боялась поднять глаза. — Седрик говорил, ты бросала книгу, — произнёс Фобос тихо. — И плакала. И закатывала глаза, пока учила. Элион дёрнулась. Обернулась на Седрика — тот стоял у двери, как статуя. Ни подтверждения, ни отрицания. Только прямой взгляд в стену перед собой. — Он верен мне, — сказал Фобос, беря её за подбородок и заставляя смотреть вверх. — И ты должна быть ему благодарна. Потому что он не сказал главного. — Чего? — выдохнула она. — Что ты просила его врать мне. Элион побелела. Фобос отпустил её лицо. Отошёл к камину. Взял с полки небольшую деревянную линейку — тонкую, гибкую, ту, которую Элион не видела много лет. С прошлого раза. С той зимы, когда она впервые солгала ему про чёрные розы. — Руку, — сказал он, не оборачиваясь. Она стояла не двигаясь. Слышала, как трещит огонь. Как стучит собственное сердце. — Элион. — Он обернулся. В голосе не было злости. Не было даже холода. Была только усталая, железная решимость. — Я не повторю. Она протянула левую руку ладонью вверх. Пальцы дрожали. — Хорошая девочка, — тихо сказал Фобос, подходя. Первый удар был резким, но не сильным. Только обозначил границу. Элион стиснула зубы. Второй — по ладони, звонко. Третий — по пальцам, от чего она всхлипнула, но не отдёрнула руку. Фобос остановился. Посмотрел на покрасневшую кожу. На слезу, которая наконец сорвалась с ресниц и покатилась по щеке. — Теперь ты запомнишь, — сказал он, откладывая линейку, — что двадцать градусов. И что ложь — даже маленькая, даже через чужой рот — возвращается к тому, кто её породил. Он взял её за красную ладонь. Погладил большим пальцем — почти нежно. И, не отпуская, подвёл к креслу. — Садись. Мы повторим всё сначала. От сороковой страницы. До тех пор, пока ты не ответишь без единой ошибки. Элион села. Ладонь горела. Но она не плакала больше. Не смела. Седрик бесшумно вышел из зала, притворив за собой дверь. Час пролетел как в тумане. Элион отвечала снова и снова — одни и те же правила, одни и те же цифры, одни и те же поклоны, которые она никогда в жизни не использовала, потому что при дворе не было никого выше Фобоса, кроме неё самой. Но он требовал. И она учила. — Правило шестьдесят пятое, — произнесла она охрипшим голосом. — При завершении аудиенции высший по статусу подаёт знак. Нижний не имеет права удалиться без разрешения. Фобос закрыл книгу. Откинулся в кресле и долго смотрел на неё — на растрёпанные косички, на покрасневшие глаза, на ладонь, которую она спрятала под бедро, чтобы он не видел, как она дрожит. — Хорошо, — сказал он наконец. — Достаточно на сегодня. Она не поверила сначала. Замерла, ожидая подвоха. — Ты слышала меня, Элион. — Он устало потёр переносицу. — Иди. Умойся. Спи. Она встала. Сделала шаг к двери. Остановилась. — Братик… — Что? Она повернулась. Стояла в полумраке зала, тонкая, потерянная, с чужой короной на невидимой голове. — Ты придёшь пожелать мне спокойной ночи? — спросила она шёпотом, зная, как это по-детски. Зная, что не должна была просить. Фобос молчал так долго, что она уже решила — ответом будет тишина, и это хуже любого наказания. Но он встал. Подошёл. Остановился в шаге — слишком далеко для объятий, слишком близко для равнодушия. — Ты должна была просто выучить правила, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Без слёз. Без истерик. Без просьб врать. Если бы ты сделала это с самого начала, твоя рука не болела бы сейчас. Она опустила голову. — Я знаю, братик. Прости. Вздох. Короткий, почти неслышный. А потом его рука легла ей на затылок — тяжело, по-хозяйски — и прижала её лоб к своей груди. Всего на несколько секунд. Сердце билось под её щекой — ровно, холодно, как у спящего хищника. — Иди, — повторил он, отпуская. — Завтра встаёшь рано. Седрик придёт за тобой. — А ты? — спросила она, не поднимая глаз. — Может быть. Она кивнула. Развернулась. Пошла к двери, спиной чувствуя его взгляд — тяжёлый, цепкий, неотпускающий. В дверях столкнулась с Седриком. Тот ждал снаружи — бесшумный, как тень. — Проводите принцессу до спальни, — донёсся голос Фобоса из зала. — Слушаюсь, ваше высочество. Элион шла по коридору, не оборачиваясь. Красная ладонь пульсировала. Глаза щипало от сдерживаемых слёз. Седрик шёл сзади — ровно на два шага, как положено. Не ближе. Не дальше. У двери её спальни он остановился. — Принцесса, — тихо сказал он, когда она уже взялась за ручку. — Что? — Она обернулась. В её голосе больше не было злости. Только пустота. Седрик помедлил. Посмотрел куда-то мимо неё — в стену, в пол, в вечность. — Его высочество сегодня не ужинал. Сидел в кабинете и смотрел на ваш портрет. Тот, где вам семь лет. Элион моргнула. Не поняла. — К чему ты это говоришь? — Ни к чему, — ответил Седрик. — Просто к тому, что жестокость и любовь иногда ходят в одних сапогах. Особенно в этом доме. Он поклонился и ушёл, оставив её стоять в коридоре с открытым ртом. Она зашла в спальню. Легла в кровать. Обняла подушку, которая не пахла братом — он не приходил сюда прошлой ночью, и сегодня не придёт. Но перед тем как уснуть, она всё же прошептала в темноту: — Спокойной ночи, братик. И ей показалось — или чёрные розы за окном качнулись в такт невидимому ответу.