Человеческая кровь в моих жилах

Рев двигателя, неровный и надрывный, стих, заглохнув в сугробе у самых ворот. Белого такси, видавшее виды, выглядело жалким и неуместным на фоне взметнувшихся в ночь каменных громад. Джонатан расплатился наличными, добавив щедрые чаевые за этот адский путь. Водитель, мужчина с обветренным лицом и нервным подергиванием века, даже не обернулся. Он лишь кивнул, бросив быстрый, почти суеверный взгляд на черный силуэт замка, и резко дал по газам. Шины жалобно взвыли, выбивая из-под снега комья грязи и камней, и машина рванула назад по едва заметной колее, словно преследуемая самой тьмой. Красные огни стоп-сигналов долго маячили в снежной пелене, а потом растворились, оставив после себя лишь воющий ветер и гнетущую, абсолютную тишину. Джонатан остался один. Он инстинктивно помахал рукой вслед уезжающему спасительному белому пятну, жест был бесполезным и детским. Полный чемодан и кожаный портфель с документами стояли рядом, быстро покрываясь тонким слоем колючего снега. Он вздохнул, и пар от его дыхания мгновенно разорвало ветром. Развернувшись, чтобы взять вещи, он застыл. Прямо перед ним, в двух шагах, стоял мужчина. Он не приближался по снегу — он просто явился, бесшумно, будто возник из самой метели. На нём не было ни пальто, ни шапки, только безупречный чёрный костюм-тройка, на который не прилипала ни единая снежинка. Джонатан ахнул, отпрыгнул назад и едва не поскользнулся на обледеневшем камне. Сердце застучало где-то в висках, громко и беспорядочно. — П-прошу прощения! В-вы меня напугали! — Вырвалось у него, голос сорвался на фальцет. Владимир не шевелился. Длинные рыжие волосы, цвета ржавчины и старого золота, лежали идеальными прядями, будто ветер не смел их касаться. Его лицо, резкое и бледное, казалось высеченным из лунного льда. Но больше всего поражали глаза — тёмные, бездонные, лишённые какого-либо отражения. Они смотрели на Джонатана не как на человека, а как на предмет. Неприятный, не вовремя доставленный предмет. Граф медленно, с видом глубочайшей усталости, прикрыл веки на мгновение. Жест говорил: «О, эти вечные, утомительные эмоции смертных». — Простите ещё раз, меня зовут... — Начал было Джонатан, пытаясь вернуть себе профессиональное достоинство. — Я в курсе, как вас зовут, мистер Харкер!— Голос Графа был низким, бархатным, но в нём звенела тишина склепа. Он не повышал тона, и от этого каждое слово обретало вес ледяной глыбы. — Вы опоздали. Расчётное время прибытия — 23:10. Сейчас ровно полночь. Моё время. — Джонатан, всё ещё оправляясь от испуга, залепетал, жестикулируя в сторону исчезнувшей дороги. — Вы же понимаете, добраться сюда — это подвиг! Дороги… их просто нет! Навигатор сошёл с ума за последние двадцать километров. У бедняги таксиста чуть не лопнула подвеска, мы застревали раза три… На перевале началась такая метель, что не видно было капота! А мосты… Я уверен, что некоторые из них не видели ремонта со времён… — Он запнулся, сглотнув, внезапно осознав, кому говорит о «временах». — Забудьте! — Отрезал Владимир одним словом. Оно прозвучало как щелчок замка. — Это не имеет значения. Вам следует пройти в замок. Для вас становится холодно. Для меня — нет. — Он произнёс это как непреложный закон физики. — Всё для вас подготовлено. Следуйте. — Б-большое спасибо! — Пробормотал Джонатан, чувствуя, как его профессиональная уверенность тает быстрее, чем снежинки на его плечах. Он поспешно нагнулся за чемоданом, но его рука схватилась за пустоту. Граф уже нёс оба его багажа с небрежной, сверхъестественной лёгкостью, будто они были набиты пухом. Не оборачиваясь, он направился к воротам. Массивные дубовые полотнища, украшенные коваными шипами, бесшумно поползли внутрь, открывая чрево замка. Джонатан бросил последний взгляд на заснеженную пустоту позади и шагнул вперёд, в запах старого камня, воска и вечной сырости. Его встретила та самая девушка. Она стояла в стороне от пляшущего пламени камина, и свет играл на её странных чертах. Строгое платье, шрам, кошачьи уши, хвост, неподвижно лежащий на каменном полу. Она молча поклонилась, и её глаза с вертикальными зрачками скользнули по нему, быстрые и оценивающие, как взгляд хищника. Экскурсия» была стремительной и безэмоциональной. Она вела его по лабиринту сумрачных коридоров, где воздух был неподвижным и холодным, а их шаги эхом отдавались в пустоте. Он мельком видел залы с затянутыми паутиной люстрами, чучела неведомых зверей в нишах, портреты с бледными лицами, чьи глаза, казалось, провожали его. Она говорила монотонно, не оборачиваясь: «Библиотека. Работать будете здесь. Эта дверь — кабинет господина, дверь Родителей господина, эта дверь сестры господина. Без зова не входить. Западное крыло закрыто. Всегда». Наконец они поднялись по узкой винтовой лестнице, ступени которой были истёрты до блеска бесчисленными шагами. Она остановилась у тяжёлой дубовой двери с железными накладками. — Вот ваша комната, мистер Харкер. Вы можете вести себя как дома! — Её голос был плоским, как поверхность замёрзшего озера. — Только ничего не ломайте. И ведите себя тихо. Господин не любит шум. — Проговорила строго девушка. Она отворила дверь. Комната была огромной, холодной и подавляющей своей мрачной роскошью: гигантская кровать с бархатным балдахином, тёмный резной гардероб, тяжёлый письменный стол у стрельчатого окна, за которым бушевала снежная тьма. В камине потрескивали поленья, но пламя, странного синеватого оттенка, словно не давало тепла, а лишь отбрасывало беспокойные тени, от которых становилось ещё зябче. Джонатан, сбросив промокшее пальто, осмотрелся и, дослушав её, повернулся. — Спасибо, тут… очень внушительно. — Подыскал он нейтральное слово. — Но здесь, прямо скажем, не жарко. — Я могу принести дополнительный обогреватель! — Ответила она, и в её тоне сквозь покорность пробивалось что-то вроде раздражения. — Не забота, а досада на лишнюю хлопоту. — Если что-то будет некомфортно, сообщите сразу мне или моему господину. — Спасибо, вы очень любезны! — Джонатан попытался растопить лёд. Усталость и стресс делали его уязвимым для жажды нормального человеческого контакта. — Пожалуйста, не стесняйтесь, можете звать меня просто Джонатан… — Она резко подняла голову. Её кошачьи уши прижались к черепу в явном предостережении. — Простите, мистер Харкер. Я не могу звать вас по имени. Мой господин этого не разрешает. — Она сделала паузу, и тишина повисла тяжёлой завесой. — Лучше для вас… и определённо для меня… оставить всё как есть. — Быстро ответила девушка. Но любопытство, подогретое страхом и нереальностью происходящего, грызло его изнутри. Не уши или хвост — его разум отказывался их обрабатывать. Его притягивал шрам. Аккуратный, тонкий, белый, как нить, пересекавший её лицо. Он выглядел не как след случайности, а как намеренная метка. Знак. И в этот миг усталости и полной дезориентации его сдержанность, его светские манеры дали трещину. — П-прошу прощения! — Он сделал неосторожный шаг вперёд, его рука непроизвольно поднялась в жесте, граничащем с прикосновением. — Можно спросить… этот шрам… от чего он? — Он наклонился чуть ближе, всматриваясь в бледную кожу. Реакция была мгновенной. Её тело, до того момента расслабленное и молчаливое, взорвалось движением. Она не отшатнулась — она взметнулась. Её рука взвилась в воздухе со змеиной скоростью. Он не успел даже моргнуть. Хлоп! Звук был негромким, но невероятно звонким и чётким в гробовой тишине комнаты. Это был не удар кулака, а резкая, точная, унизительная пощёчина. Боль была острой и жгучей, но её мгновенно затмила волна всепоглощающего стыда. На его щеке расцвело алое пятно. Девушка отпрыгнула назад, приняв низкую, готовую к атаке стойку. Всё в ней изменилось: сгорбленная служанка исчезла, перед ним выгнулась дикая, загнанная в угол кошка. Её жёлтые глаза пылали чистой, нечеловеческой яростью. — Это знать вам не обязательно! — Прошипела она, и в её горле прорвался низкий, звериный рык, который никакое человеческое горло издать не могло. И прежде чем он успел издать хотя бы звук, она резко развернулась и выскользнула за дверь. Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком, звуком приговора. Джонатан остался один, прижимая ладонь к пылающей щеке. Холод комнаты теперь казался второстепенным по сравнению с внутренним огнём унижения. Он переступил черту. В этом мире из камня, тишины и странных существ он нарушил первое, главное правило: не проявлять любопытство. Не касаться чужих тайн. «Чёрт возьми, что я натворил? — Пронеслось в его голове, заглушая вой метели за окном. — Она не просто служанка. Она… часть этого. И я полез к ней». Он опустился на край огромной кровати, холодное бархатное покрывало шуршало под ним. Снег бился в стекло, словно пытаясь попасть внутрь. — Придётся… придётся извиниться. — Прошептал он в пустоту, но его собственный голос прозвучал так жалко и неубедительно, что стало ясно — извинения здесь ничего не значат. Здесь были только правила. А он только что нарушил первое.