Такая корова нужна самому

Вечер начался с того, что Саша, вернувшись с работы, первым делом зашёл в ванную и включил воду. Он делал так всегда — не потому, что был особенно грязным или потным, а потому, что горячий душ после целого дня в книжном, после бесконечных покупателей, после приёмки товара и перекладывания стопок с места на место был его личным ритуалом. Ритуалом, который смывал не столько физическую усталость, сколько ту липкую, вязкую усталость от людей, которая накапливалась за смену и требовала выхода. Он стоял под горячими струями, уперев руки в кафельную стену и опустив голову, и чувствовал, как вода стекает по шее, по плечам, по позвоночнику, унося с собой остатки дня. Хорошо. Правильно. Когда он выключил воду и потянулся за полотенцем, вода в кране ещё была обжигающе горячей. Саша вытерся, натянул домашние штаны и футболку, вышел на кухню и поставил чайник. Серёги дома не было — его смена заканчивалась позже, и Саша, прикинув время, решил, что тот вернётся часа через полтора-два. Можно было успеть приготовить ужин, поесть в одиночестве, наслаждаясь тишиной, и оставить Серёге порцию в холодильнике. Чайник вскипел. Саша налил себе чаю, достал из морозилки контейнер с котлетами, которые они налепили в прошлые выходные, и поставил разогреваться. За окном уже стемнело — конец ноября, темнеет рано, и фонари во дворе горели тусклым, желтоватым светом, который не столько освещал, сколько создавал ощущение унылой, промозглой безнадёги. Саша стоял у окна, пил чай и смотрел на пустой двор, на голые ветки деревьев, на редких прохожих, которые спешили по своим делам, втянув головы в плечи. Хорошо, что он уже дома. Хорошо, что в квартире тепло. Через час, когда Саша доел ужин и мыл посуду, он вдруг почувствовал, что в кухне стало как-то... не то чтобы холодно, но прохладнее, чем обычно. Он машинально потрогал батарею под окном — та была едва тёплой. Странно. Обычно в это время отопление шпарило так, что приходилось открывать форточку. Саша пожал плечами, списав это на какие-то временные перебои, и пошёл в комнату. К десяти вечера батарея в его комнате остыла окончательно. Она была просто холодной — не тёплой, не едва живой, а именно холодной, как кусок металла, которым она, собственно, и являлась. Саша потрогал её, потом ещё раз, с нарастающим недоумением, потом пошёл в ванную и открыл кран. Из крана потекла вода — ледяная, как будто её только что набрали из проруби. Горячей не было. Вообще. — Да ладно, — сказал Саша вслух и открыл кран до упора в горячую сторону. Вода оставалась холодной. Он подождал минуту, две — ничего не изменилось. Тогда он достал телефон и залез в домовой чат. Чат гудел. Сообщения сыпались одно за другим, с такой скоростью, что Саша едва успевал читать. «У кого-нибудь есть отопление???» «Батареи ледяные!!!» «Горячей воды нет!!!» «Что случилось???» «Звонила в УК, сказали авария на магистрали» «Где авария? Когда починят?» «Сказали, информации нет, ждите» «В смысле ждите??? У меня дети!!!» «У меня кот замёрз!!!» «А у меня хомяк в спячку впал!!!» «Люди, это пиздец». Саша пролистал ещё немного, выцепляя суть. Кто-то из соседей дозвонился до аварийной службы и выяснил, что где-то в районе прорвало магистральную трубу, что авария серьёзная, что без отопления и горячей воды осталось несколько кварталов, и что сроки восстановления неизвестны. Может, завтра. Может, через два дня. Может, через неделю. В лучших традициях отечественных коммунальщиков. Саша выматерился — тихо, беззлобно, скорее для порядка, — и убрал телефон. Потом вспомнил, что он, по счастливой случайности, помылся сразу после работы. Успел. До отключения. Это была маленькая, но всё-таки победа. Он представил, как сейчас мечутся по холодным квартирам те соседи, которые отложили душ на вечер, и почувствовал что-то вроде злорадного удовлетворения. Хотя бы в этом повезло. Серёга вернулся около одиннадцати. Саша услышал, как хлопнула входная дверь, как Серёга скинул ботинки и прошёл на кухню. Через минуту он появился в дверях Сашиной комнаты — большой, в расстёгнутой куртке, с румянцем на щеках от холодного уличного воздуха. — Отопление отключили, — констатировал он, даже не спрашивая. — Ага, — отозвался Саша, сидевший на диване, закутавшись в плед. — И горячую воду. Авария на магистрали. Когда починят — никто не знает. Серёга хмыкнул и потрогал батарею. — Ну и ладно, — сказал он. — Я в зале помоюсь. И на работе душ есть. Проблем-то куча. — Проблем-то куча, — передразнил Саша, но без злобы. — Ты-то большой и тёплый, а я мёрзну. — Оденься теплее, — посоветовал Серёга и ушёл на кухню разогревать ужин. Саша посидел ещё немного, потом встал и пошёл на кухню вслед за ним. Серёга уже достал из холодильника контейнер с котлетами и пюре, поставил в микроволновку и теперь стоял, прислонившись к столешнице, и ждал, когда еда разогреется. — А ты чего такой бледный? — спросил он, глядя на Сашу. — Холодно, — честно ответил Саша. — У меня уже руки ледяные. Он протянул ладонь, и Серёга, не думая, взял её в свою — горячую, широкую, шершавую. Саша почувствовал, как тепло от серёгиной руки медленно перетекает в его озябшие пальцы, и на секунду прикрыл глаза. — Ну точно ледяные, — констатировал Серёга. — Ты чего, не мог одеться нормально? — Я оделся. Вот, смотри — свитер, носки. Двое носков. Серёга глянул на его ноги, на которых красовались две пары носков — одни обычные, вторые махровые, — и покачал головой. — Ладно. Щас поем и что-нибудь придумаем. Но придумывать ничего не пришлось. Потому что к тому моменту, как Серёга доел ужин и вымыл за собой тарелку, в квартире стало ощутимо холоднее. Температура за окном опустилась ниже, и стены, не прогретые за день, начали отдавать накопленный холод обратно в комнаты. Саша, сидевший на диване под пледом, чувствовал, как холод пробирается под одежду, как он заползает в рукава свитера, как леденит кончики пальцев и нос. Он попытался согреться чаем — выпил две большие кружки подряд, — но чай помог ненадолго. Через полчаса после последнего глотка его снова начало колотить. В час ночи, когда Саша в очередной раз перевернулся с боку на бок, пытаясь найти положение, в котором холод не будет чувствоваться так остро, он понял, что уснуть не получится. Вообще. Холод был не просто неприятным — он был каким-то въедливым, грызущим, поселившимся, казалось, прямо в костях. У Саши ныли ноги — не от усталости, а именно от холода, от того мерзкого ощущения, когда кажется, что костный мозг превратился в лёд и теперь медленно, мучительно оттаивает. Он натянул на себя всё, что нашёл: термобельё, которое покупал когда-то для зимних прогулок и почти не носил, сверху — толстовку с начёсом, на ноги — двое носков и тёплые треники. Сверху укрылся одеялом и пледом. Не помогало. Холод пробирался сквозь все слои, как будто одежда и одеяла были сделаны из марли. Саша полежал ещё немного, прислушиваясь к своим ощущениям. Зуб на зуб не попадал — в прямом смысле. Он сжимал челюсти, но дрожь пробивала всё равно, мелкая, противная, от которой начинали болеть мышцы. Руки ледяные, ноги ледяные, нос ледяной. Он повернулся на спину, уставился в тёмный потолок и попытался убедить себя, что он — взрослый тридцатилетний мужик, который как-нибудь переживёт одну холодную ночь. Что он не маленький, не слабый, не неженка. Что люди вообще в палатках зимой спят, и ничего. Что это просто отопление отключили, а не конец света. Реальность показала ему средний палец. Холод усилился — или ему так казалось, потому что он лежал без движения и холод накапливался. Саша вдруг представил, как будет лежать так до утра, дрожа и не смыкая глаз, а потом проснется невыспавшийся, злой и всё равно замёрзший. Перспектива была так себе. И тут он вспомнил. В прошлый раз, когда Серёга спал с ним на диване — после больницы, — было очень тепло. Даже жарко. Серёга — здоровый. Много тепла вырабатывает. Как большая печка, только живая и иногда храпящая. И если уж на то пошло, два индейца под одним одеялом не замёрзнут. А они, Саша и Серёга, были в некотором роде теми самыми индейцами — по крайней мере, в масштабах одной холодной квартиры. Саша взвесил все «за» и «против». «За»: тепло, возможность уснуть, отсутствие риска заболеть. «Против»: неловкость, нарушение личных границ, необходимость объяснять Серёге, почему он припёрся к нему в комнату посреди ночи. Саша подумал ещё немного, потом вспомнил, что Серёга сам нарушил все мыслимые границы, когда начал проверять его телефон и требовать отчётов о перемещениях. Если уж Серёге можно, то и ему, Саше, тоже можно. В конце концов, это его квартира. И он имеет право спать там, где ему тепло. Он решительно сел, скинул с себя одеяло и плед, и тут же пожалел об этом — холодный воздух в комнате показался ледяным душем. Саша быстро, пока не передумал, сгрёб в охапку подушку, одеяло и плед, и, путаясь в свисающих краях, поковылял в коридор. В комнате Серёги горел ночник — маленький светильник в виде луны, который Саша подарил ему на новоселье просто потому, что тот был смешной и стоил триста рублей. Серёга лежал на своей кровати, укрытый одеялом до подбородка, и тупил в телефон. На нём была та же футболка, в которой он ходил дома, и Саша с некоторым удивлением отметил, что Серёга, кажется, тоже мёрз — его плечи были напряжены, а дыхание — чуть более частым, чем обычно. Но, конечно, не так глобально, как Саша. У него хотя бы зуб на зуб не попадал. Серёга поднял глаза от телефона и уставился на Сашу, который стоял в дверях, закутанный в одеяло и плед, и прижимающий к груди подушку, как щит. Взгляд у Серёги был подозрительный — тот самый, которым он смотрел на незнакомцев, подходивших к Саше слишком близко. Саша почувствовал, как краска заливает щёки, но отступать было поздно. — Замерз? — спросил Серёга. Голос у него был хрипловатый, сонный, но без раздражения. Саша вместо ответа только мелко-мелко закивал. Говорить он боялся — голос мог сорваться или выдать, насколько ему на самом деле холодно и насколько он на самом деле устал. Поэтому он просто стоял и кивал, как болванчик, прижимая к себе подушку. Серёга посмотрел на него ещё пару секунд, потом вздохнул — тяжело, по-серёгиному, всем своим большим телом, — откинул край своего одеяла и подвинулся к стене, освобождая место. — Забирайся, — сказал он. — Только быстро, а то холод напускаешь. Саша не заставил себя упрашивать. Он мысленно махнул рукой на все возможные приличия — в конце концов, Серёга не стеснялся лазить в его телефон и прогонять от него симпатичных незнакомцев в супермаркетах, так почему он должен стесняться попросить немного тепла? — и юркнул под одеяло. Сверху он накинул ещё и свое одеяло с пледом, создавая многослойную конструкцию, которая, по идее, должна была удержать тепло. Под серёгиным одеялом было... тепло. Нет, не так — ТЕПЛО. Горячо, даже. Серёга, лежавший рядом, излучал жар, как настоящая печка. Саша почувствовал, как этот жар проникает сквозь его толстовку, сквозь термобельё, сквозь кожу — и добирается до тех самых промёрзших костей, которые ныли последние несколько часов. Он невольно подвинулся ближе, прижимаясь к серёгиному боку, и замер, ожидая реакции. Реакции не последовало. Серёга просто лежал на спине, глядя в потолок, и молчал. Его рука, та, что была ближе к Саше, лежала вдоль тела, и Саша чувствовал её тепло даже через одежду. Он повозился немного, устраиваясь удобнее — подушку положил рядом с серёгиной, одеяла подоткнул под себя, плед натянул до самого носа, — и затих. И как-то сразу стало хорошо. Дрожь, которая колотила его весь вечер, начала утихать. Зубы перестали стучать. Ноги, прижатые к серёгиным ногам (Саша не специально, они просто оказались рядом под одеялом), начали отогреваться, и тянущая боль в костях понемногу отпускала. Саша закрыл глаза и глубоко вздохнул, впервые за несколько часов чувствуя, как мышцы расслабляются. — Сань, — позвал Серёга тихо. — М? — отозвался Саша, не открывая глаз. — Ты как котёнок. Приполз греться. — Зато тепло, — пробормотал Саша. — Ты большой и горячий. Как печка. Серёга хмыкнул, и Саша почувствовал, как его грудная клетка поднялась в беззвучном смешке. — Спи давай, — сказал он, уже почти засыпая. — А ты не храпи, — ответил Серёга, но в голосе его не было ни злости, ни раздражения — только усталость и что-то ещё, тёплое,м? что Саша уже научился узнавать. Он не ответил. Он уже проваливался в сон — тёплый, глубокий, без сновидений. Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно отключиться, — как серёгина рука, та, что лежала вдоль тела, чуть сдвинулась и легла ему на плечо. Не прижимая, не удерживая — просто легла. Как будто Серёга хотел убедиться, что Саша рядом, что он здесь, что он в безопасности. И Саша, уткнувшись носом в серёгино плечо, пахнущее стиральным порошком и чем-то ещё, неуловимо домашним, уснул. Ему снилось что-то хорошее — он не запомнил, что именно, но проснулся утром с ощущением, что всё будет хорошо. Даже если отопление не включат ещё неделю. Даже если за окном минус десять и метель. Потому что у него есть Серёга — большая, тёплая, живая печка, которая никуда не денется. Утром Саша проснулся от того, что ему было жарко. Не просто тепло — именно жарко, как в бане. Он открыл глаза и обнаружил, что лежит практически на Серёге — голова на плече, рука поперёк груди, нога закинута на серёгино бедро. Серёга спал на спине, раскинувшись, и тихо посапывал. Его рука всё так же лежала у Саши на плече, придерживая его — то ли чтобы не упал, то ли просто потому, что так было удобно. Саша полежал немного, привыкая к ощущению. Потом осторожно, чтобы не разбудить, отодвинулся и сел на кровати. В комнате было холодно — он почувствовал это сразу, как только выбрался из-под тёплого кокона одеял. Батарея под окном всё ещё была ледяной. Но Сашу это уже не пугало. Он встал, накинул на плечи плед и пошёл на кухню ставить чайник. Из комнаты донёсся сонный голос Серёги: — Ты куда? — Чайник ставлю, — отозвался Саша. — Хочешь кофе? — Хочу. И завтрак. Ты позавчера обещал оладьи. Саша усмехнулся и открыл холодильник. Молоко было, яйца были, мука тоже. Можно было печь оладьи. И пусть в квартире холодно, пусть отопление неизвестно когда включат — у него есть плита, горячий чай и Серёга, который, проснувшись, придёт на кухню, сядет за стол и будет ждать, пока Саша нажарит ему целую гору оладий. И от этой мысли становилось тепло — даже теплее, чем от серёгиного бока под двумя одеялами. Саша включил конфорку, разбил в миску яйца и начал взбивать их венчиком. За окном медленно светало, и где-то вдалеке, на проспекте, уже шумели первые машины.