Солнечные осколки.

Мы с Кевином сидели в столовой. Он о чем-то говорил, я уже не помню о чем. Я слушал, но потом на мгновение залип на синеволосую девушку в малиновом топе — она смеялась с подругами, стоя в очереди. Кевин заметил, как мой взгляд переменился с него на эту прекрасную незнакомку. — О, бля, — протянул Кевин, — только не говори, что ты… — Я ничего не говорю. — Ты смотришь на Вейл Вайлд, Рейн. Ты смотришь на неё так, будто она — последняя пачка чипсов в магазине, а у тебя голодный обморок. — Я просто… — Рейн. Солнышко ты моё золотое, мать его, президентское. — Он простонал так, будто я признался в любви к его старшей сестре. — Ты серьёзно залип именно на неё? Из всего ебучего зоопарка, который ходит в эту школу, ты выбрал единственного хищника, который сожрет тебя и не подавится? — Я не залип. Я спросил. Есть разница. — Разница, блять, как между «чай попить» и «устроить чаепитие в аду», — отрезал Кевин. — Слушай, президентский сынок. Не обижайся, но ты по жизни — мармеладный мишка. Розовый, с сахарной пудрой. А Вейл Вайлд — это, блять, кактус, который вырос на свалке и гордится этим. Вы друг друга убьёте. Нет, она убьёт тебя. А ты просто растаешь. Я невольно улыбнулся. Он умел говорить так, что даже предупреждение звучало как монолог из плохого детектива. — Она популярная, да? — спросил я. — О, господи Иисусе, услышь своего раба Кевина, который пытается вставить хоть каплю мозгов в эту прекрасную, но абсолютно пустую голову, — Кевин воздел руки к потолку. — Популярная? Да она, блять, королева этого цирка. Только не та королева, которая сидит на троне и машет ручкой. А та, которая может подойти к трону, пнуть его ногой и сказать: «Потеснись, я тут буду». — И ей ничего за это не будет? — Ей? — Кевин усмехнулся, и в усмешке было что-то... уважительное. — Ей никогда ничего не бывает. Потому что Вейл Вайлд может одним взглядом сделать так, что ты сам себе покажешься говном. Я пробовал с ней заговорить. Один раз. В девятом классе. — И что? — Она посмотрела на меня, — Кевин понизил голос до шёпота, — так, будто я наступил на её любимые кроссовки. Будто я, блять, убил её хомячка. И сказала: «Отвали, Кевин. Ты слишком громкий для моего утра». Я реально отвалил. И до сих пор, когда вижу её в коридоре, здороваюсь так, будто она может одним чихом испепелить меня до атомов. — Она не выглядит страшной, — заметил я. — Вот поэтому ты и мармеладный мишка, — вздохнул Кевин с такой тоской, будто провожает меня в последний путь. — Самые опасные люди, Рейн, не выглядят страшными. Они выглядят как те, кому насрать на всё. А потом раз — и твоя жизнь разделилась на «до» и «после». Причём «после» — это ты сидишь в ванной в три часа ночи и перебираешь все свои решения, которые привели тебя к этому моменту. Я задумался. Кевин, конечно, перебарщивал. Но в его словах было что-то такое... Он сам боялся Вейл. А Кевин не боялся никого. Даже когда увидел мою охрану в первый раз, просто сказал: «Охуеть, ребята, вы как из "Матрицы"». А тут — дрожал. — Кевин, — спросил я, — а она знает, кто я? — Ты серьёзно? — он посмотрел на меня с искренним недоумением. — Ты, блять, сын президента. Даже бездомные у метро тебя в лицо знают. Она знает. Ещё как знает. — И что она про меня говорила? Кевин замялся. С ним такое случалось редко — он всегда рубил правду-матку, с матом и без. Но тут почему-то отвёл взгляд в сторону и начал усиленно разглядывать свои кеды. — Скажи, — попросил я. — Она сказала, — Кевин наконец поднял глаза, и в них было что-то странное — может, уважение, может, удивление, — что ты «интересный». Что ты единственный человек в этой школе, который не пытается казаться тем, кем не является. Что ты ходишь с таким лицом, будто уже умер и не понял этого. И что твои рисунки… Она их заметила. Сказала, что у тебя рука правильная. Что ты видишь то, чего другие не замечают. У меня внутри что-то екнуло. Даже популярная девушка меня заметила. Было больно и сладко одновременно. — А что ты еще про нее знаешь? — спросил я. — У нее был парень. Его зовут Кайл, — Кевин хлебнул колы, — самой популярной парой школы были. У них были самые пиздатые вечеринки, на которые, конечно, меня не приглашали. Изгоям там не место, нахуй. Потом расстались, наверное… Больше не видел их вместе. — Просто расстались? — Не-а, — Кевин помрачнел. — Я, конечно, в чужие дела не лезу, но Вейл тогда ходила злая как тысяча чертей. И плакала. Один раз я её видел в туалете — сидит на подоконнике, глаза красные, а вокруг нее три подруги успокаивают. И одна говорит: «Кайл козёл, ты достойна лучшего». — А что он сделал? Кевин понизил голос — настолько, что я невольно подался вперёд. — Мне Дэнни из параллели рассказывал. Они в одной компании тусили. Кайл этот… он Вейл ревновал ко всем. Если она с каким-то парнем заговорит — скандал на три дня. А сам… — Кевин сплюнул в пустоту, — сам изменял ей направо и налево. С другими девчонками. Прямо у неё за спиной. А Вейл узнавала — и начиналось. — Что начиналось? — Ссоры. Ор. Они то сходились, то расходились. Потом Кайл говорил, что она всё придумала, что она параноик, что у неё «проблемы с головой». Типичный мудак, короче, — Кевин сжал кулак. — Вейл ему верила. Потому что любила, наверное. А он её просто использовал. Красивая, популярная, синие волосы — с ней круто было на вечеринках тусить. А по-настоящему ему насрать. — А чем всё кончилось? — Она застала его с другой. В машине. На парковке у торгового центра. — Кевин покачал головой. — И всё. Больше они не вместе. Но Вейл после этого стала… другой. Ещё злее. Ещё колючей. Улыбается редко. Подпускает к себе только тех, кто ей реально нужен. А таких, говорят, по пальцам пересчитать. Я молчал. Внутри что-то неприятно пульсировало — не ревность, нет. Я даже не знал Вейл. Но история про Кайла зацепила. Потому что я представил: она верит, любит, а он врёт. Исчезает ночью. Целует других. А потом говорит, что у неё проблемы с головой. — Ты чего такой мрачный? — спросил Кевин. — Ты ж её даже не знаешь. — Знаю, — ответил я. — Я сам знаю, каково это — когда тебя используют ради статуса. Просто у меня папины деньги, а у неё — популярность. — Оу, — Кевин присвистнул. — Ты серьёзно, что ли? — Серьёзно. Кевин помолчал. Потом хлопнул меня по плечу. — Ладно, мармеладный. Если ты решил с ней подружиться — не лезь в это дерьмо. Кайл — мудак, но он до сих пор на неё смотрит. Если увидит вас вместе — начнёт проблемы. А ты, блять, президентский сын. Если ты ввяжешься в драку из-за девушки с синими волосами, твой отец устроит конец света. — Я не буду драться, — сказал я. — Вот и молодец, — Кевин откинулся на спинку стула. — А теперь давай жри свой сэндвич. У нас ещё история осталась, а я нихрена не прочитал. Я улыбнулся. Но мысли о Вейл и её бывшем мудаке не выходили из головы. После разговора с Кевином я не мог выбросить Вейл из головы. Синие волосы. Голубые глаза. Насмешливая улыбка, которая ничего не обещает. И история про Кайла, который разбил ее доверие в дребезги. Я сидел на последнем уроке, смотрел в окно и думал. «Она заметила твои рисунки» — сказал Кевин. Никто никогда не замечал мои рисунки. Для папы Билла это были «милые каракули». Для Кесседи — «хобби, которое отвлекает от политики». Для учителей — просто ещё один способ получить хорошую оценку. А она сказала, что у меня правильная рука. Что я вижу то, чего другие не замечают. Может, она тоже видит то, чего другие не замечают во мне? — Мистер Нельсон, — голос учительницы вырвал меня из мыслей. — Вы с нами? — Да, простите, — ответил я, не имея понятия, о чём она только что говорила. Класс захихикал. Кто-то сзади прошептал: «Президентский сынок витает в облаках». Я не обернулся. В моей голове сейчас были не облака. Там была девушка с синими волосами, которая курила на запасной лестнице и говорила «отвали» так, что люди реально отваливали. И я должен был к ней подойти. После звонка я собрал вещи медленнее всех. Дождался, пока класс опустеет. Кевин ушёл первым — кивнул мне на прощание и сказал: «Если выживешь — напиши». Я остался один. Встал. Подошёл к зеркалу в коридоре. Посмотрел на себя. Светлые, слегка вьющиеся волосы. Карие глаза. Ямочки на щеках, которые Кесседи называл «фамильными». Внешность, которая не внушала страха. «Мармеладный мишка», как выразился Кевин. — Ты можешь, — сказал я своему отражению. — Ты — Нельсон. Нельсоны не боятся. Но внутри всё дрожало. Потому что Нельсоны боятся. Просто умеют это скрывать. Запасная лестница находилась в самом конце коридора, за поворотом, где никогда не горел свет. Туда никто не ходил — ни учителя, ни ученики. Только те, кто хотел спрятаться. Я свернул за угол. Дверь была приоткрыта. Сквозь щель пробивался серый свет из окна. Пахло пылью и чем-то сладковатым — может, вейпом, может, старыми стенами. Я толкнул дверь. Она сидела на подоконнике. Синие волосы распущены, падают на плечи, закрывают половину лица. В ушах — большие наушники. Она смотрела в окно и, кажется, ничего не видела вокруг. В руке — вейп, который она прятала каждый раз, когда внизу проходил учитель. Я замер на пороге. Сердце колотилось где-то в горле. Я вдруг понял, что не знаю, что скажу. Не заготовил речь. Не придумал оправдание. Я просто пришёл. Она почувствовала моё присутствие — или услышала скрип двери. Повернула голову. Голубые глаза смотрели прямо, без улыбки. — Занято, — сказала она. Голос — низкий, чуть хрипловатый, как будто она только что проснулась или долго молчала. — Я вижу, — ответил я. И не ушёл. Она выдержала паузу. Проверила — струшу или нет. Я не струсил. Стоял на пороге, сжимая лямку рюкзака, и смотрел на неё. — Ты кто? — спросила она наконец. — Рейн. — Рейн кто? — Рейн Нельсон. Никакой реакции. Ни удивления, ни подхалимства, ни страха. Она просто кивнула, как будто я сказал, что сегодня вторник. — Сын президента, — сказала она. — Знаю. И че тебе надо? — Место, где никто не говорит «господин Нельсон», — ответил я. — Место, где я могу быть просто собой. Она помолчала. Потом сняла наушники, повесила их на шею. Убрала вейп в карман толстовки. — Ты пришёл на мою лестницу, — сказала она. — Это моё место. — Ты куришь, — заметил я. — И че ты сделаешь? Учителям расскажешь? Родителям моим доложат. Мне же хуже будет. Ты ничего все равно не поймешь, президентский сынок. — Я никому не скажу. Правда. Я просто пришел посидеть. — Докажи. — Что? — Что ты можешь просто сидеть. И не ныть. И не жаловаться на папочку-президента, который купил тебе машину не того цвета. Я усмехнулся. Не обиделся — почему-то её слова не обижали. Они были как пощечина, но такая, которая приводит в чувство, а не унижает. — Хорошо, — сказал я и сел на подоконник. На другом конце, оставив между нами приличное расстояние. Достал блокнот и карандаш. Начал рисовать вид из окна — старый двор, голые деревья, забор с граффити. Вейл смотрела на меня. Долго. Потом отвернулась к окну и снова надела наушники. Мы молчали. Минуту. Две. Десять. Я рисовал. Она курила — вернее, парила вейп и выпускала облачка в открытое окно. Внизу кто-то кричал, где-то хлопнула дверь, но здесь, наверху, была тишина. Странная, почти живая. И вдруг она заговорила. — Ты нормально так рисуешь, — сказала она, не глядя. — Спасибо. — Это не комплимент. — А что? — Факт. У тебя рука правильная. Ты видишь то, что другие не замечают. — Она повернулась ко мне. — Странно для сына президента. Обычно они видят только деньги и власть. — Мой отец видит еще и врагов, — ответил я. — Но я не он. — Это точно, — она усмехнулась. — Ты на него не похож. Ни внешне, ни по взгляду. Вижу, как родители смотрят на его по телику – он весь такой правильный, строгий. Хоть и жертвует деньги в приюты, на помощь бедным, но взгляд строгий. Другой, не как у тебя. Я обрадовался. Во мне видят меня, а не отца. Для меня это было лучшим комплиментом. Я ослушался совета Кевина, но Вейл действительно крутая. — Спасибо большое, что разрешила с тобой посидеть, — усмехнулся я, — мне пора. Охрана ждет. — Бывай, президентский сынок.