Солнечные осколки.

После того разговора на запасной лестнице я стал другим. Не сразу. Не вдруг. Но Кевин заметил первым. — Ты улыбаешься, — сказал он, глядя на меня с подозрением. — Это бесит. — Я всегда улыбаюсь. — Нет. Раньше ты улыбался как на фото для паспорта — вежливо и мертво. А сейчас… — он прищурился, — сейчас ты улыбаешься как идиот, который влюбился. — Я не влюбился. — Врёшь. Уши красные. Я промолчал. Потому что Кевин был прав. Не про влюбленность — нет. Я просто впервые за долгое время чувствовал, что меня видят. Не «господина Нельсона». Не «президентского сынка». А Рейна. Того, кто рисует, пьёт мятный чай и боится, что его улыбка — единственное, что у него есть. Вейл не говорила мне комплиментов. Не просила денег. Не заискивала. Она просто сидела на подоконнике, слушала музыку и иногда бросала: «Руку выше», «Не так рисуешь», «Ты бесишь». И это было лучше любых похвал. Но Джейк заметил не улыбку. Он заметил, что я перестал бегать за ним. Это случилось через неделю после моего первого визита на запасную лестницу. Я шёл по коридору после уроков — думал о том, успею ли заскочить к Вейл до того, как охрана начнет названивать. В руке — блокнот, в голове — её профиль, который я рисовал вчера. — Рейн. Голос Джейка остановил меня. Я поднял голову. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. Серый свитер с дыркой на локте, старые джинсы, взгляд — тяжёлый. Не такой, как раньше. — Джейк, — я улыбнулся. — Привет. Ты чего здесь? — Тебя жду, — он кивнул в сторону класса. — Ты пропал. Не подходишь больше. Не рисуешь меня. — Я… — я замялся. — Думал, ты не хочешь со мной общаться. Ты сам сказал «отвали». — Я сказал это, потому что бесился, — отрезал он. — А ты взял и отвалил. Как будто тебе всё равно. — Мне не всё равно. — Я сделал шаг к нему. — Ты мой друг, Джейк. — Друг? — он усмехнулся. Горько, как-то по-новому. — Друзья не пропадают на месяц. Друзья не находят себе новых… Он не договорил, но я все понял. Это была дружеская ревность. Но какая ревность, если мы больше не дружим? — Я просто нашёл место, где можно побыть одному, — ответил я. — Это не значит, что я тебя бросил. — Ты врёшь, — Джейк посмотрел мне прямо в глаза. — Я видел тебя. С этой… синей. Вейл Вайлд. Вы сидели на лестнице. Она курила, ты рисовал. — И что? — И то, что ты выбрал её, — голос Джейка стал тише, но в нём появилась такая злость, что я невольно отшатнулся. — Ты выбрал популярную сучку, у которой всё есть, вместо того, кто действительно в тебе нуждается. — У неё не всё есть, — сказал я. — Ты не знаешь её. — А ты, блять, знаешь? — Джейк повысил голос. — Ты знаком с ней неделю, а уже защищаешь? Деньги на нее потратил? Квартиру подарил, как мне собирался? — Я не дарил ей квартиру, — ответил я. — И она меня не просила. — А чего она просила? — Ничего. Она просто… — я запнулся, подбирая слово, — видит меня. Не как сына президента. Как человека. Джейк замолчал. Его лицо побледнело. А потом он сказал тихо — так тихо, что я едва расслышал: — А я? Я тебя как вижу? — Как друга, — ответил я. — Неправда, — он покачал головой. — Ты видишь во мне бедного мальчика, которого нужно спасти. Какую-нибудь горничную, которую уволил твой отец. Я для тебя — проект. А она… она — красивая картинка. Новый рисунок в твой блокнот. Меня словно ударили. — Ты не прав, — сказал я. — Ты мой друг. Самый первый в этой школе. Я не забыл, как ты спас меня тогда, в первый день. Как мы смеялись. Как ты показал мне настоящую жизнь. — Показал, — горько усмехнулся Джейк. — А теперь ты нашёл себе новую игрушку. Богаче? Красивее? Круче? — Вейл — не игрушка. — А я? Я не знал, что ответить. Джейк смотрел на меня — и в его глазах я увидел то, чего раньше не замечал. Не зависть. Не обиду. Страх. Страх остаться одному. Страх, что его снова бросят, как бросили мать, отец, весь этот город. — Джейк, — я положил руку ему на плечо. — Никто тебя не бросает. Ты мой друг. Это не меняется. — Уже меняется, — он сбросил мою руку. — Ты ходишь к ней на лестницу. Ты рисуешь её. Ты улыбаешься, когда думаешь о ней. А обо мне ты забыл. — Не забыл. — Тогда докажи, — он посмотрел на меня в упор. — Перестань с ней общаться. Вернись к тому, кем ты был. Я молчал. Потому что не мог этого обещать. Джейк понял всё без слова. Его лицо закрылось — стало каменным, чужим. — Ясно, — сказал он. — Ты выбрал. — Я никого не выбираю. — Ты выбрал. — Он развернулся и пошёл к выходу. — И ты ещё пожалеешь об этом, Рейн. Она не та, кем кажется. Они все не те. Кроме меня. Но тебе плевать. — Джейк! Он не обернулся. Я стоял в коридоре и сжимал блокнот так сильно, что побелели костяшки. В тот день я не пошёл на запасную лестницу. Сидел в классе, смотрел на свои рисунки — Джейк, Вейл, Джейк, Вейл, пустые глаза, которые я рисовал сам себе. Кевин зашёл через час, сел рядом. — Ты чего? — спросил он. — Я месяц назад подружился с одноклассником, Джейком. А он обиделся, — ответил я. — Из-за Вейл. — А, — Кевин кивнул, как будто ничего другого не ожидал. — Понятно, ты выбрал не того человека. — Вы раньше дружили? — спросил я. Кевин замер. — Давно, — ответил он после паузы. — В младших классах. Я думал, мы кореша навек. Но Джейк… он не умеет дружить. Он умеет только требовать. — Что требовать? — Внимания. Жалости. Чтоб все вокруг бегали и доказывали, что он не ничтожество. — Кевин сплюнул в пустоту. — Я устал. Понимаешь? Он вечно обижался. На то, что у меня есть папа-сварщик, а у него нет отца в принципе. На то, что я получил хорошую оценку, а он— нет. На то, что я дышу не в том ритме. Я пытался его вытащить из этой ямы — звал гулять, знакомил с другими пацанами, говорил: «Джейк, блять, ты не один». А он… — Что он? — Он не хотел, — Кевин посмотрел мне прямо в глаза. — Ему удобно в этой яме. Там он главный страдалец. Там все вокруг виноваты. И если кто-то пытается его вытащить — он кусается. Я устал быть покусаным. Поэтому мы больше не друзья. Кевин замолчал. Я переваривал услышанное. — Ты думаешь, он со мной так же? — спросил я. — Он уже, — Кевин кивнул на дверь, в которую вышел Джейк. — Ты только что это видел. Ты нашёл кого-то, кто не требует от тебя жертв. А Джейк… ему нужно, чтобы ты страдал вместе с ним. Иначе он не верит, что ты настоящий. — Но я не хочу страдать. — Вот поэтому ты ему и не нужен, — Кевин вздохнул. — Не такой, какой ты есть. Ему нужна твоя версия для бедных — жалостливая, удобная, которая всегда подставит плечо и никогда не посмотрит в другую сторону. Я опустил голову. — Не вини себя, мармеладный, — Кевин хлопнул меня по плечу. — Джейк сам выбрал свою яму. Ты в ней не обязан сидеть. Даже если тебя очень просят. — А если он вернётся? — Вернётся, — усмехнулся Кевин. — Ему нужен зритель. Но ты решай сам — хочешь быть зрителем в его личной трагедии или нет. Он встал, потянулся. — А теперь идем в столовку. Я голоден, как блядский волк. И не смей отказываться, президентский сынок. Я улыбнулся — слабо, но искренне. Кевин умел возвращать к жизни даже когда внутри всё болело. Мы вышли в коридор. Я оглянулся на то место, где стоял Джейк. Пусто. Кевин был прав. Джейк сам выбрал эту яму. Но почему-то мне всё равно было больно, мне было жаль Джейка.