Солнечные осколки.

Вейл сидела у окна на той запасной лестнице, не жевала свою любимую мятную жвачку, не слушала музыку в наушниках. Она просто молчала. — Ты чего? — спросил я. — Дома мать опять звонит, — ответила она. — Проверяет, где я. Сказала, что у подруги, а сама здесь. — Ты врешь ей? — Приходится. Иначе запрут. — А я папе Биллу не вру. Но иногда недоговариваю. — Это одно и то же. — Наверное. Мы сидели молча. Тишина больше не была чужой. Она стала нашим языком. — Рейн, — вдруг сказала Вейл. — Да? — Ты правда думаешь, что я не страшная? — Правда. Ты просто уставшая. — Это одно и то же? — Нет. Страшные — это те, кто делает больно. А ты делаешь больно только себе. Она повернулась ко мне. В её глазах не было привычной колючки. — Ты тоже делаешь больно себе. Когда жуешь эту жвачку, которую ненавидишь. — Заметно? — Уши краснеют. Я покраснел еще сильнее. Она засмеялась. По-настоящему. А потом вдруг наклонилась и поцеловала меня в щеку. Быстро, как будто испугалась своих действий. — Это тебе, — сказала она. — За то, что не бесишь. — А что дальше? — Не знаю. Посмотрим. Она взяла меня за руку. Я не отпускал.

***

В тот вечер я вернулся домой поздно. Кесседи спросил: — Ты улыбаешься. — Знаю. — Вейл? — Она. — Хорошая? — Лучшая. Кесседи обнял меня. Я не рассказал ему про поцелуй. Это было моим секретом.

***

      Джейк сидел в приёмной, нащупывая в кармане диктофон. Он не знал, зачем пришёл. Знал — но боялся себе признаться. — Заходи, — сказал помощник.       В кабинете, как всегда, пахло дорогим деревом и холодом. Шарлотта улыбалась. Ричард листал бумаги. — Принёс? — спросил он. — Да, — сказал Джейк. — Что там? — Рейн и Вейл. Их разговор. Он говорит, что она его видит. Она целует его, за то, что он ее не бесит. — Мило, — Шарлотта взяла диктофон. — Значит, он влюблён. Это его слабость. — Вы не тронете её? — спросил Джейк. — Зачем? Она — просто девочка. А он — сын Нельсона. Её отец — президент? Нет. Её мать — сенатор? Нет. Она — никто. Для него это опасно. А для нас — удобно. — Что вы хотите сделать? — Пока — просто знать. Когда он счастлив, он теряет бдительность. Когда теряет бдительность — ошибается. А когда ошибается — мы рядом.       Джейк кивнул и вышел.       В кармане у него лежали деньги. Но он их не считал.

***

      Я пришёл раньше. Вейл ещё не было. Я сел на подоконник, смотрел в окно.       Вчерашний поцелуй всё ещё жёг губы. Я не знал, что это значит. Не знал, что будет дальше. Знал только, что хочу повторить.       Дверь скрипнула. — Ты рано, — сказала Вейл. — Я всегда рано. — Сегодня особенно. — Ждал тебя. — Зачем? — Поцеловаться.       Она села рядом. Не на другом конце — близко. Я чувствовал её тепло. — Ты не боишься? — спросил я. — Чего? — Что кто-то узнает. — Твои родители? — Все. — Пусть узнают. — Меня могут наказать. — А меня? — Тебя — тоже. — Я не боюсь наказаний. Я боюсь скуки. — А я боюсь, что ты уйдёшь. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю.

***

      Джейк лежал на кровати, смотрел в потолок. Деньги из конверта лежали на столе. Он не тронул их.       «Рейн будет страдать, — думал он. — Но я не хочу, чтобы он страдал. Я хочу, чтобы он был со мной. А не с ней».       Он закрыл глаза. И не спал до утра.

***

      Я пришёл до уроков. Вейл была уже там. Она слушала музыку, смотрела в окно. — Ты не спала? — спросил я. — Нет. — Почему? — Думала о тебе. — Плохое? — Хорошее. — Какое? — Самое лучшее. Ты самый лучший.       Я сел рядом. Она сняла наушник, протянула мне. Я взял.       В наушниках играла песня. Про любовь. Про боль. Про то, что даже когда страшно — надо идти вперёд. — Это моя любимая, — сказала Вейл. — Теперь моя тоже. — Даже не знаешь слов. — Я знаю главное. — Что? — Что я не один.       Она улыбнулась. Я поцеловал её. Не в щёку. В этот раз — в губы. И мир перестал существовать. Только мы. Лестница. И тишина.