Биография писателей и их произведени (Это не мои тексты, они просто мне понравились. Изночально они были в формате видео, но я просто сделала их в текстовом формате.)

Как я и рассказывала в прошлой части, Набоков отправляется в 1940 году из Европы в Америку. Тогда немецкие войска уже оккупировали Германию, Бельгию, Люксембург, а по Франции наносятся первые воздушные удары. В этот момент становится ясно, что медлить больше нельзя, Несмотря на все вторичные плюсы европейской жизни, несмотря на культурную близость, несмотря на уже сложившуюся литературную славу, нужно было уезжать за океан. И Набоков решает, что пора отправляться на новый свет. А Набоков, однако, это не сильно беспокоило, потому что он как будто бы морально уже был к этому готов. С 1934 года он начинает думать о том, что Ну, кажется, обстановка в мире не предполагает ничего, кроме как в какой-то момент это будет рано или поздно перейти на английский язык. Особенно после того, как литературный агент, занимавшийся переводами его книг на другие языки, предлагает ряд публикаций на английском, и набоков думает, что, возможно, когда-то ему будет надо не заниматься переводами своих трудов на английский язык, а в целом писать по-английски. Еще, будучи в Европе, Набоков пишет роман «Истинная жизнь Себастьяна Найта»— «The Real Life of Sebastian Knight». Этот роман действительно станет началом его англоязычной прозы. Интересно, что он начинает его очень так вот тяжело, но, к сожалению, эта книга не находит своего издателя, то есть, по сути, он работал в никуда, он не получил за это деньги, он не получил какие-то новые оферы, это просто была попытка, которую потом нужно было ещё раз как-то пережить и ещё раз кому-то предложить. Здесь что важно, что вот Набоков, по сути, покинул свою идеальную, да, вот эту вот знаменитую жизнь писателя русскоязычного на пике своей славы. То есть насколько это надо быть действительно смелым человеком, чтобы бросить всё, бросить все лавры, усойки с Олимпа, потому что Олимпы начинают бомбить. Ну, мне кажется, что не каждый на это способен. Некоторые, возможно, ищут какие-то действительно вторичные плюсы в жизни на Олимпе, который разваливается. Знаете, как я недавно писала в своем романе втором, что лучше решиться на что-то, чем всю жизнь потом жалеть о том, что ты это не сделаешь, чем застрять там, где тебе не место. 28 мая 1940 года суд на Шамплен пришвартовывается у причала французской линии и Набоков испытывает облегчение. Таким образом, они прибывают в Нью-Йорк. В Америке у Набокова уже есть некоторые связи, но у него есть знакомые из академической среды, например, из Гарварда. И он начинает спрашивать у всех, кто живет сейчас в Америке из русскоговорящих, кто может ему как-нибудь помочь с устройством в университет. Он рассматривал вообще любые варианты, но для него приоритетным был русский язык и русская литература, собственно, что он знал идеально. В Америке Набоков знакомится с одним очень важным человеком, его зовут Эдмонд Уилсон. Это ведущий американский рецензент и критик того времени. Это фигура колоссального значения, потому что именно благодаря тому, что он обратил внимание на Набокова, у Набокова все пошло в гору. То есть сначала он ему написал, чтобы Набоков написал рецензии на книги, так или иначе связанные с Россией, либо по истории, либо по литературе, потому что он слышал о нем, о его славе. Уилсон очень часто приглашает Набокова как некого эксперта, чтобы тот дал мнение в виде блерба, либо в виде еще чего-то на ту или иную книгу. Важно, что именно после этого у Набокова в 1941 году выходит его роман «Истинная жизнь» Себастьяна Найта, который ранее вообще не нашел никакого издателя. Я не думаю, что именно конкретно помощь Уилсона в этом сыграла, но думаю, что действительно какие-то новые связи ему были тогда, естественно, на руку. В Америке роман издает издательство New Directions в Великобритании, Editions Poetry London. Сама книга устроена как история русского иммигранта, который пишет книгу о своем брате, который недавно ушел из жизни. Его зовут, соответственно, Себастьян Найт. Либо Себастьян, либо Себастьян, либо Севастин, некоторые говорят. Так что тут разношение, то есть не надо меня убивать за не то ударение, пожалуйста. Рассказчик по крупицам собирает сведения о своем брате, пытается как бы построить узор вот этой вот его судьбы. Конечно же, в какой-то степени сближается не только с братом, но и с самим собой. Здесь, я думаю, можно увидеть какой-то реверанс в сторону брата Набокова Сергея. О нем мы поговорим в отдельном видео, которое я буду посвящать всем членам семьи Набокова, как его отцу, матери, его жене, его брату. В общем, это тоже будет достаточно важное видео в том, чтобы понять, кто окружал Набокова, поэтому ваша поддержка на этих видео очень поспособствует выходу того видео. Почему мне здесь кажется есть реверант в сторону Сергея? Потому что одна из отличительных черт жизни Сергея Набокова – это то, что он был открытым гомосексуалом. Он это не скрывал, он жил со своим возлюбленным Германом Тиме, немецким аристократом, наверное, его можно так назвать, он принадлежал к элите Германии того времени. Вместе они жили в своём замке, Wassenstein, по-моему, назывался. Если вы, например, знаете историю квир-искусства, то вы, скорее всего, в курсе, что фигура святого Себастьяна имеет очень много гомоэротических коннотаций. Я думаю, что Набоков, как человек максимально начитанный, об этом знал. Вообще в 20 веке было очень много деятелей искусства, чьи биографии могли бы быть лучшими боепиками 21 века. Очень часто это были люди с каким-то особенным, почти невероятным узором судьбы. Они могли вырасти в провинциальном городке, чувствовать себя ненужными, недопонятыми, почти изгоями. А потом пройти путь до самых ярких сцен, до самых блистательных салонов Парижа. Такой необычной судьбой обладал художник Марк Шагал. Его путь— это история человека, который вышел из семьи Селёдочника под Витебском и стал одним из самых узнаваемых художников 20 века. Именно поэтому мне захотелось прочитать его книгу «Моя жизнь». Это не просто автобиография, а очень поэтичное, почти художественное повествование о собственном становлении, от ранних детских воспоминаний до начала 20-х годов. Судьба мальчика из-под Витебска, выросшего в одного из самых известных художников прошлого века, сама по себе удивительна. Но особенно ценна в этой книге то, что мы не просто узнаем из нее об этом, а как будто бы смотрим на весь этот путь через его собственную оптику. В издании есть оригинальные афорты, специально созданные для этой книги, репродукции картин, архивные фотографии Марка и Иды Шагал, поэтому чтение превращается почти в погружение внутрь его художественного мира. И знаете, мне кажется, это одно из самых красивых изданий азбуки, которые я держала в руках. Крутый закрашенный срез и обложка, которая сделана с такой любовью к искусству, будто это не книжка, а маленькая выставочная работа. Цвета яркие, насыщенные. Настоящий праздник для глаз. Вообще вся серия бестселлеры нон-фикшн Уазбеки посвящена очень интересным книгам и отличается невероятным срезом. Ссылку на книгу я оставлю вот здесь в виде QR-кода, а также в описании. Ну а мы возвращаемся к Набокову. После Себастьяна Найта начинается период жизни Набокова, который не отличается написанием книг. Все-таки он, как иммигрант в стране, где достаточно сложно приспособиться, занимается полностью только преподаванием, и опять же, в военное время деньги имеют очень большой удельный вес. и для Набокова это все-таки немножко такой сложный с точки зрения финансовой стабильности период. Он начинает преподавать в Уэлсли, это закрытый университет, женский, и Набокову дают должность резидентного лектора по сравнительному литературоведению. Также в колледже его очень ценили, студенты очень любили его пары и его как личность, наверное, можно так это назвать. В сравнении с Гарвардом Набоков говорил, что это место, в котором действительно думают о благополучии студентов. И в целом среда этого университета ему оказалась очень по душе. Часто они с Верой общаются со студентками, и общаются достаточно неформально, то есть они там вместе бывают в клубах, вместе живут в общежитии, то есть это достаточно прогрессивно на тот момент. ну, создаёт особую ауру вокруг фигуры Набокова, да, то есть такой, знаете, вот этот вот меланхоличный, сдержанный, такой чуть-чуть остранённый, но немножко притягательный мужчина, да, это герой, выпавший из реально какого-то вот романа про Дарк Академию, и вот как будто бы в реальности у Набокова реально был такой вайб, то есть эстетически он очень сильно запоминался людям. Одна из его коллег по Уэлсли, писательница Сильвия Бергман, потом скажет о нём вот так. Он принадлежал к совершенно особой породе, состоявшей лишь из одного человека. Позже Набоковы переселяются в Кембридж, где они живут в кругу очень яркой интеллектуальной и литературной среды. Вот, они общаются там как раз таки вот с Эдмундом Уилсоном и Мэри Маккарти, это его жена, с другими коллегами. В общем, у них такая вот, знаете, они воссоздают тот интеллигентный Париж, который был раньше у них тогда. Вот, то есть это абсолютно такая вот красивая, коммунитарная, эрудированная среда, которую они тоже нашли. Мне кажется, здорово, что умные люди везде находят умных людей. Вообще, я считаю, что вклад Набокова в литературоведение за рубежом просто беспрецедентен, потому что Так хорошо объяснить одну культуру другой культуре может только человек двух этих культур. Только благодаря таким людям, как Набоков, которые обладают культурными кодами той и другой культуры, по сути, происходит вот этот взаимообмен. Он литературный посол России, если можно так сказать. В 1945 году происходит важное событие для Набокова, он получает американское гражданство. Вот, формально он и так уже жил в Америке по правильной визе, и все было нормально, но тут он уже считался американским гражданином официально, да, то есть это уже совсем другой статус в стране. Вот, например, учитывая то, что сейчас происходит в Америке с этими агентами ICE, да, то... Ну там очень важно, чтобы у тебя было американское гражданство. Вот, в этом же году у него выходит книга три русских поэта, переводит Пушкина, Лермонтова и Тючева. При этом в этом году происходит одна из очень страшных трагедий. В 1945 году Набокову снится сон. Ему снится его брат Сергей. Набокову снится его брат Сергей, истощенный, умирающий на нарах в концлагере. Этот сон его просто, ну... выворачивает наизнанку. Во-первых, ему никогда не снился Сергей. Во-вторых, вот таким вот образом он его точно не снился. Для Набокова тогда, на тот момент, его брат Сергей, с которым он вроде как уже смирился с той особенностью его жизни, что он выбрал в качестве своего жизненного партнера не женщину, а мужчину, он уже с этим смирился, подумал, ладно, главное, чтобы ты был счастлив, и в его как бы картине мира его немного странный брат живет в каком-то шикарном замке в Германии со своим возлюбленным Германом Тиме. И его очень сильно из-за этого напрягает этот сон, потому что почему он во сне оказывается в концлагере. Если вы смотрели первую часть видео, вы знаете, что буквально в самом В детстве в 6 лет Набоков открывает у себя дар ясновидения. Ему снятся вещи, которые потом реально происходят в жизни или уже произошли. Потом Набокову приходит письмо от его младшего брата Кирилла о том, что Сергей правда умер. в концлагере. Оказывается потом, что Сергей был вообще еще два года назад в 43 году арестован под Берлином за собственно его гомосексуальность. Изначально на него донесли как на английского шпиона и очень многие замечали какие-то странные намеки между Германом и Сергеем. Не ясно, что было бы хуже в плане как бы вердикта судебного будь это шпионаж или гомосексуализм в 43-м году в Германии, это как будто бы одинаково плохо, блин, со всех сторон. И мне, на самом деле, очень грустно от этого, потому что славянское происхождение Сергея Набокова очень сильно сыграло в этом роль. К нему отнеслись как к человеку второго сорта, от которого как будто бы и ожидались такие грехи, да, как там госизмена или гомосексуализм, поэтому его отправили в концлагерь под Гамбургом. просто там доживать свою жизнь, дай бог, если ты реально проживешь сколько-то лет. Что сделали с его возлюбленным Германом? К нему отнеслись намного легче, хотя, конечно, то, что ариец, человек высшей нации, связался с мужчиной, это, конечно, для общественности было просто каким-то вопиющим грехом. Но при этом, в отличие от Сергея, Герман прожил, по-моему, еще 30 лет. В общем, он умер только в 70 лет, опять же, в своем шикарнейшем замке Вассенштейн. Какие разные судьбы только потому, что люди принадлежат к определенным нациям. Для Набокова это стало ужасным, страшным ударом. И самое сильное, что он тогда испытал, это была вина. Он очень сильно У них всегда были достаточно сложные натянутые отношения, и ему как будто бы казалось, что в том числе, что у его брата сложная судьба, он каким-то образом в этом виноват. И его до конца жизни будет как будто бы преследовать вот этот призрак вины. призрак того, что он непосредственно в этом как-то принимал участие. Ему, конечно, было очень стыдно, что, будучи вроде как человеком, который адвокатирует за человеческое милосердие, он проявил очень мало милосердия к своему брату по такой, ну, пустяковой, можно сказать, причине. Именно из-за того, что политика так сильно вплеталась в его жизнь, ну, я думаю, вряд ли можно было думать о чём-то, кроме как о Второй мировой войне с 1939 по 1945. Поэтому Набоков, во-первых, особо ничего тогда не пишет, во-вторых, он действительно очень много думает о том, что происходит в мире. И поэтому в 1947 году, спустя два года войны, у него выходит американский второй роман под знаком незаконорожденных, который в оригинале называется «Бен Синнесса». Это очень важный роман, потому что здесь Набоков яснее начинает оформляться как писатель, но, что очень важно, это, наверное, единственный его истинно политический роман. Если говорить про название Бен Синнесса, почему оно мне нравится на английском больше, потому что Это буквально значит «левая перевязь». Это геральдический термин, который обозначает внебрачного ребёнка. Выбор этого названия, естественно, не случайен, потому что через такую метафору Набоков даёт нам ощущение какого-то изломанного отражения, искажения в зеркале бытия, в зеркале жизни, как он говорил. Это про... зловещий левеющий мир, то есть про мир, который сошел со своей нормальной оси, который перевернулся на 180 градусов. Это считается одним из самых политизированных его романов, потому что он пытается переработать вот этот опыт жизни в Германии, вообще в целом то, что пережил мир в тот момент, и набоко вводит политику в литературу не для того, чтобы сделать роман политическим в узком смысле, а скорее всего, наоборот, чтобы показать, насколько опасно политике вторгаться в человеческую жизнь и в человеческое сознание. То есть в романе политика перекликается с философией, и Набоков здесь говорит, что нет ничего важнее индивидуального сознания, нет ничего важнее независимости и свободы ума. Он очень сильно адвокатирует за демократию, но не за демократию как партию или направление в политике, а за демократию мысли. Он называет индивидуальное сознание единственной реальностью мира и величайшим его достоинством. Он считает, что независимое сознание это ключ к мировоззрению, которое невозможно ничем вообще никак контролировать. Для него человек не как элемент толпы, шестеренка, для него человек это реально важный индивидуум, умеющий отстаивать себя, умеющий выдерживать давление социума. И, например, Аллен Тейт, один из редакторов, где книжка Набокова выходила, он определил книгу как трагическую фантазию о современном человеке, попавшем под спут новоиспеченной тирании. Очень точная формулировка. Жалко только, что когда эта книга вышла в свет, Ален Тейт тогда уже не работал в издательстве. И из-за этого, из-за того, что не было человека, который мог бы прикрыть Набокова, который мог бы за него, да, там, как бы, сказать словечко, книга продавалась ужасно плохо. Её никто не рекламировал, её никто не брал ни на какие рецензии. Как человек, работавший в издательстве, я просто сидела, читала эти строчки, думала, ха-ха-ха. Это сколько лет назад было, ничего не поменялось. Ну вот серьёзно, ничего, абсолютно. После этого в 1948 году начинается новая глава жизни Набокова, а именно преподавание в Корнельском университете. Ему предложили работать в рамках отдела русской литературы, и он понял, что это возможность создать собственный авторский курс. Но на самом деле речь шла о том, что он просто рассказывает по готовой программе. Это его очень разочаровало, потому что готовая программа была откровенно глупой на его взгляд. И он там начинает читать лекции, так уж и быть, по этой программе. очень большую помощь ему тогда оказывает Вера. Но Вера вообще просто, я не знаю, Вере надо ставить вместо одного памятника на боку 10 памятников Веры, вот так вот, понимаете? То есть она постоянно рядом с ним, она ему морально помогает, поддерживает. Видимо, не сильно ему там вообще третируют мозги тем, что как бы у них там в жизни всё происходит, да? И в быту, и в организации, и в литературе, и вообще во всех невидимых вещах, которые, да, ну это просто вторая смена в самом лучшем её проявлении. Вот, с коллегами Набока в целом общается, ну, так, нормально, не чуждается их, но, конечно, прям близких связей ни с кем в этом университете у него не было. Параллельно с этим он переводит на английский слово о полку Игореве, продолжает работать как эсэист и автор журнальных текстов в The New Yorker, вот, и именно тогда у него начинает назревать Замысел Лолиты. Начиная с 1948 года, он постоянно носит с собой блокнот, записывает какие-то наблюдения, фразы, детальки какие-то. В общем, он ворует из реальности. В 1949 году он просит повысить ему зарплату, и ему отказывают. Причина довольно простая. На его курсы ходит очень мало студентов. Например, курс по Пушкину посещают всего 4 человека. Обзорные лекции по русской литературе около 12. С точки зрения университета, это очень мало, да, то есть это слишком мало, и, по сути, держать Набокова, это было, ну, просто роскошью для университета, по-хорошему, его, наверное, должны были уволить, просто он был достаточно таким специфичным преподавателем, который знает очень много хорошего материала, и в целом, ну, он хороший специалист, но для самого университета он, конечно, вызывает вопросики, и ему тогда говорят, мы можем вас повысить, и в целом, ну, как бы дать какой-то более весомый титул академический, если вы будете читать лекции по европейской литературе, потому что о ней, естественно, больше толков, больше людей хотят об этом знать. И Набоков, естественно, соглашается. Он формулирует курс вот так. Избранные английские, русские, французские и немецкие романы и новеллы последних полутора веков. Особое внимание будет уделяться индивидуальному дарованию и вопросам структуры. То есть для него очень важна индивидуальность автора и устройство художественной формы, размышления о романах как о отдельных мирах. Одновременно с этим своих издателей продолжают искать переводы слова о полку Игореве и Евгения Онегина. О нем я расскажу чуть-чуть позже. И параллельно с этим он заканчивает свою автобиографию «Память говори». «Память, говори»— это очень интересный труд, потому что его называют самой артистичной автобиографией из всех автобиографий. Мне кажется, очень точное определение, что в этой книге. Набогов там не просто рассказывает про свою жизнь, для него в автобиографии было важно не перечисление того, что у тебя произошло, не какие-то там сочные подробности, которые можно потом опубликовать в какой-нибудь жёлтой газете. Для него было важно, чтобы автобиография была как отдельный роман. То есть автобиографию в целом нельзя было бы отличить от художественной книги. То есть чтобы у автобиографии была художественная ценность. Он в памяти говори рассказывает о памяти как таковой, о времени, о прошлом, в которое невозможно вернуться. То есть прошлое для него это место, которого уже нет, при этом оно всё равно существует внутри нас. Мне кажется, что в «Память говори» он очень сильно сближается с Марселем Прустом, с его эпопеей в поисках утраченного времени. Вот как будто бы это очень близкие произведения, на мой взгляд. Для него собственная жизнь тоже требует художественной формы, и это как будто бы абсолютно валидная точка зрения, учитывая его жизнь, вот. Автобиография для него – это тоже в каком-то смысле роман, тоже миф, который надо либо сконструировать, либо деконструировать. Это тоже какое-то литературное самотворение. Когда Набоков начинает разрабатывать курс по европейской литературе, он обращается к своему другу и коллеге Эдмонду Уилсону с вопросом, кого бы ты включил в англоговорящую литературу. Кот предлагает Джейн Остен и Диккенса. Тут Набоков немножко делает два шага назад, потому что Джейн он очень не любит. Он, в целом, не очень любил женщин-писателей. Вот, ну это как будто бы база Мэна. Вот, да, он так и писал. Дипломатично и многозначительно промолчу. Параллельно всплывает очень неприятное недоразумение, а именно то, что Набоков решил, что с вот этим вот новым курсом его как бы повысят в академической вот этой иерархии. Оказывается, это было неправдой, и когда он об этом узнает, он очень сильно обижается, прям очень. Он даже пишет в ответ на то, что ему сказали, что типа нет, вообще-то вы просто младший сотрудник, и как бы мы вас не собираемся никак повышать. Он отвечает, «Мне крайне неприятно узнать два года спустя, что моё представление о моей же должности основывалось на недоразумении». Да, это его ранит очень сильно, что он даже думает, что «я вот прямо сейчас уйду в Гарвард». Ну, конечно, прямо сейчас уйти в Гарвард – это, конечно, надо обладать очень большой самоуверенностью, и, естественно, его прямо сейчас в Гарвард никто не берёт. Вот, да. Никакого спасительного письма оттуда не приходит, и ему приходится как бы продолжать работать в Корнеле. на письмо, из-за этого у него очень мало времени остается, у него то разработка курса, то подготовка лекций, то работа со студентами, да, в общем, его это все очень мучает, все это у него забирает время, и, в общем, он из-за этого очень сильно грустит. Тут начинается как бы очень интересная эпоха, эпоха Лолиты, эпоха рождения этого романа. Набоков над ним работает очень мучительно и очень медленно. Почему? В первую очередь, потому что он изначально знает, что это никто не опубликует. Вот знаете, это то же самое, как вот сейчас, вот прямо сейчас начать работать над романов про геев, например, да, и он, естественно, об этом знает, из-за этого его гложет какое-то вот это вот отчаяние. Он понимает, что книга обречена на то, чтобы лежать в столе. в том, чтобы продолжить, очень сильно помогла Вера, потому что в какой-то момент, типа, так сильно отчаялся, что подумал, что, наверное, мне вообще стоит эту идею бросить. И он хотел эти вот все карточки, все свои наработки сжечь. И Вера ему тогда сказала, ты об этом очень сильно пожалеешь. И он, немножко подумав, согласился с ней и решил не убивать Лолиту. И потом он скажет, дух казненной книги иначе блуждал бы по моим картотекам до конца моих дней. Да, и это очень сильная фраза, потому что Лолита для него, ну, была... переломным моментом. То есть Лолита это книга, которая поделила его жизнь на до и после. Вере после такого надо в ноги кланяться, мне кажется. Он очень часто, опять же, брал все из реальной жизни. Он катался специально на автобусах, чтобы слышать, как школьники разговаривают, какие они сленги используют, какие там фразочки. Он очень много газет читал, чтобы выхватывать какие-то реальные факты. Например, история Салли Хорнер, да, девочки двенадцатилетней, которые тоже возили по Америке и там наиловали, как бы, по пути, да, это тоже как бы настоящая история. Кстати говоря, о ней рассказывает Сара Вайман в отдельной книге «Подлинная жизнь Лолиты». Новости про инсценирование автокатастрофы с целью скрыть убийство жены, всякие каталоги огнестрельного оружия, которым потом там происходят определенные действия, да, то есть статьи об абьюзерах, книги про итальянскую комедию. Это всё Набоков читал, он буквально выхватывал отовсюду, да, крайди как художник, вот что это значит на самом-то деле, да, то есть он брал всё из реальной жизни, это буквально письмо с натуры, вот. И ему очень хотелось уже работать непосредственно над самим текстом, но, извините, ему нужно работать по... преподаванию, что у него не хватало вообще никакого времени, плюс опять же его повысили, это значит повышается и ответственность, и количество часов, и он пишет уже Эдмунду Уилсону практически как какое-то проклятие, да, меня тошнит от преподавания, меня тошнит от преподавания, меня тошнит от преподавания. Absolutely valid. Но когда вот, например, у него уже был дедлайн сдачи Лолиты, да, это не какой-то дедлайн от издательства, а его личный дедлайн, он работал по 16 часов в день. Поэтому ему тогда помогала Вера, она где-то помогала с организацией, где-то с экзаменами, где-то что-то брала на себя. И поэтому 6 декабря 1953 года Набоков заканчивает лолиту, над которой он, как пишет, работал ровно 5 лет, и отправляет рукопись издателю. Начиная разговор о Лолите, хочется сказать, что надо понимать одну очень важную принципиальную вещь, которую Набоков сформировал в интервью 1958 года после выхода романа. Он сказал «Я на стороне детства». Это главная фраза, которую надо понимать в отношении Лолиты и Набокова. Более того, в письме Эдмунду Уилсону он не раз говорил «Это высокоморальное произведение», а Набоковед Эйлен Пайфер скажет ещё лучше «Это погребальная песнь по жизни ребёнка». Лолиту надо трактовать только так. Все, что подразумевает под собой слово любовь, подлинная запретная любовь, там еще что-то. Единственный момент, где я одобряю слежку сотрудников ФСБ, это вот в моменте, когда люди пишут такие сообщения. Надеюсь, таких людей реально записывают где-то карандашиком. Да, то есть Лолита обличает совращение малолетних детей, не воспевает его. Я хочу, чтобы люди это понимали, чтобы, если вдруг это первое видео, которое вы открываете про Набокова, вы это знали. Это обличение педофилии, это осуждение педофилии. Почему люди, многие не понимают Лолиту, думая, что это, наоборот, ее воспевание? Потому что она написана от лица ненадёжного рассказчика. Это такой приём в литературе, когда мы не должны верить априори тому, кто это нам рассказывает. А извращенцу, которого привлекает девочка 12 лет, очевидно, верить нельзя. Да? Потому что Гумберт – это монстр. И одна из особенностей романа как раз-таки в том, что мы сливаемся с этим монстром. Когда люди говорят, что им было неприятно читать Лолиту, они не имеют в виду какие-то определенные описания или саму проблематику как таковую. Их пугает сопричастность, которая дает нам вот эта вот виртуозная игра Набокова, как метрописьма. Он так это пишет, будто бы нам кажется, что мы тоже это сделали. Нам кажется, что мы соучастники преступления. Вот в чем ужас Лолиты как произведения. Собственно, я думаю, что все, кто читали Лолиту в рукописи, то есть до издания, они это и ощущали, потому что Лолита так написана. Она написана так, что ты понимаешь, ну, наверное, за это дадут пожизненное. Изначально Лолита выходит во Франции в издательстве Olympia Press. Её основателем на тот момент и главным редактором является Морис Жердя. Чтобы вы понимали, он также нам открыл Генри Миллера и Уильяма Берроуза. То есть человек как бы мог нащупать таланты. Да, но Олимпиапресс, и в частности серия Traveller's Companion, где вышла Лолита, отличалась тем, что там были откровенно порнографические романы. То есть это не было какой-то метафизической прозой или еще какой-то глубокой прозой. Это был прям конкретный филиал порно-романов. То есть это прям было плохо. Естественно, люди, которые знали, что такое Traveller's Companion, они шли конкретно на такого рода романы. Ну, чтобы вы понимали, там ещё и «Маркиз де Сад» выходил. Публикация книги всё равно нужна была, и Набоков согласился на это, хотя он до общения с Джердя через «Douceur Gazette», французский литературный агент Набокова, он писал Эдмунду Уилсону, что типа... Наверное, книжка выйдет в какой-то сомнительной конторе. И вот у него вот опять эта провидческая сыграла, и да, действительно, Olympia Press здесь была немножечко сомнительной конторой, но она открыла ему такие двери, о которых он даже не представлял. Дело в том, что после того, как она вышла, книжечка попала через Ла-Манш в Великобританию, там, в Sunday Times Graham Greene. назвал ее одной из лучших книг уходящего 55 года. И оказывается, пока Набоков этого не знал, там случилась просто какая-то сумасшедшая перепалка. Как говорится, в Буктоке произошел скандал. В Буктоке того времени все обсуждали Лолиту. Все такие, типа, в смысле это лучший роман? Это полная порнография. Тот из рецензентов писал, это самая грязная книга, которую я когда-либо читал, настоящий разгул порнографии. Того, кто опубликует или станет продавать ее в Великобритании, безусловно, ждет тюрьма. Настолько Лолита стала популярной, настолько такой сенсационной, что в газетах выходили обзоры на роман, который нельзя купить. А потом случается вообще удивительное. Во Франции Лолиту запрещают Министерством внутренних дел. И это вообще вся перепалка, все это обсуждение даже носит название La Faire Lolita. То есть французы прям жестко вцепились в эту книжку, и там прям была очень долгая и бурная полемика, нормально ли такое издавать, нормально ли вставать на сторону того или иного героя романа. Кто-то говорил, что вообще это все нормально, все окей, кто-то, наоборот, говорил, что Это развращают французские нравы. В общем, споры не утихали. Она вызывала столько эмоций у всех подряд, что просто все были в шоке. И пока во Франции книгу запрещали несколько раз, и не только Лолита, на самом деле, там было еще 24 книги, которые запретили, Лолита начинает выходить в Швеции, Дании, Голландии, Германии, Италии, Финляндии, Японии, Норвегии и Израиле. В биографии Набокова от Брайана Бойда эта глава называется «Лолита искрится» и Лолита взрывается. Лучшие назвать нельзя. Здесь как бы начинается ещё одна очень показательная история, которая, мне кажется, непосредственно связана с Лолитой, а именно обложки Лолиты. Для меня это вообще очень личная тема, потому что моя магистрская работа была связана с обложками Лолиты. Ролики, которые дали мне огромный буст в подписчиках и вообще в моей блогерской деятельности, это как раз-таки были ролики про худшие и лучшие обложки Лолиты. Сейчас эти ролики кроссплатформенно имеют, наверное, больше 10 миллионов просмотров, и это, наверное, в каком-то роде визитная карточка. Недавно в медианош вышел материал про это, и я сама делала отдельное длинное видео на YouTube про это, поэтому, если вам интересно конкретно про визуальный след Лолиты с 1955 года по наши дни. Обязательно потом посмотрите это видео. Что здесь важно? Важно то, что Набоков с самого начала говорил, что никаких девочек. Он так и писал Эдмунду Уилсону. Он был особенно разочарован тем, что все эти варианты откровенно плохие. И он даже говорил, что если вы не можете, нормальную мне сделать обложку. Давайте мы просто напишем черным по белому Лолита, вытянутым шрифтом. Но так сделало только одно издательство, все остальное, естественно, кишило девочками различными и маленькими, и большими, и молодыми, и как будто бы в возрасте инобоков всех очень жестоко критиковал. Он говорил, например, насчет этой обложки, что непонятно, кто из пары Лолита и Гумберт старше. На некоторые изображения он говорил, что это за шлюха. Это цитата, если что. Параллельно с огромным количеством переизданий, Набокову предлагают работать над киновариацией Лолиты. Предлагает тоже не Абы-Кто, а Стэнли Кубрик на тот момент, очень известный режиссер. Параллельно с этим в Америке выходит Лолита, и её там принимают, наверное, самым спокойным образом из всех. Поэтому Набоков говорит, что Америка самая зрелая в этом отношении страна. Я бы, наверное, с ним в этом очень сильно не согласилась, особенно учитывая какие-нибудь последние, знаете, новости про файлы Эпштейна или Лолиты Экспресс. Мне кажется, что Америка не зрелая страна, а немножечко, ну, извращенная в этом плане страна, поэтому там ни у кого вопросов, собственно, и не было. На мой взгляд, вот такая вот сумасшедшая слава и какое-то, наверное, непонимание того, что ты хотел сказать, просто повсеместное непонимание, оно сопутствует рок-звёздам. Почему я говорю, что Набоков— это рок-звезда от мира литературы? Потому что, ну, буквально у него такая слава, что типа... Её уже невозможно контролировать. Это такой уровень известности, что любое его слово, любой его комментарий, любая его реплика запускала просто волну обсуждений. Ему просто можно было где-то появиться, даже не как писателя, а как, например, преподаватель. Там все глаза на него. То есть уже всё, что он говорил, всё, что он описывал, всё, что он упоминал в своих книгах, становилось каким-то культурным явлением. И, естественно, все запреты, все скандалы играли только на руку вот этого раскручивания его славы. И, естественно, например, фильм от Стэнли Кубрика этому только поспособствовал. Вообще, мне кажется, что писатель становится рок-звездой, когда его экранизируют, потому что это переход из одного вида творчества в другой, более массово хорошо воспринимаемый. Кино понятно всем, да, это и ёжику понятно, что происходит на экране. С книгами по-другому, как бы не у всех есть интеллектуальные способности, чтобы понять, что написано в книге. Естественно, дорога в Голливуд открыла набоковую статус рок-звезды. Со Стэнли Кубриком, конечно, работать достаточно сложно, потому что он тоже особенный и гениальный человек. Как мне нравится говорить, они оба капитаны своих кораблей. Два капитана на одном корабле существовать не могут, потому что они подерутся за штурвал. Собственно, так и получилось, когда Набоков сделал свою версию сценария, а потом Стэнли Кубрик взял и повыкидывал оттуда, по сути, все самое важное, что Набоков считал важным, и оставил только то, что реально можно показать на экране. Набоков это воспринял достаточно Ну, как сказать, он, ну, не то чтобы обиделся, но ему показалось, что как это никто не понял, что вот именно это надо показать на экране, а то, что он вывел в сценарий, невозможно показать на экране, это возможно действительно увидеть только через текст. Я думаю, что здесь как бы два гения столкнулись, пожали друг другу руки и остались каждый на своей суверенной территории. В любом случае, культурное наследие, которое осталось после этой экранизации, оно полностью поменяло вообще все представление о Лолите. Все обложки, которые выходят после 1962 года, когда вышел этот фильм, они теперь имели лицо Сью Лайан, то есть актрисы, которая играла в этом фильме. Сью Лайан буквально стала лицом Лолиты, ровно как Бьёрд Андерсон навсегда приклеился к образу Тадзио в «Смерти в Венеции». Сью Лайан стала фейсклеймом Лолиты. Все визуальные представления о ней, обложки, все афиши стали крутиться вокруг одного и того же образа. Молодая кокетливая девушка, игривая, заигрывающая в очках-сердечках, с леденцом и с подчеркнутой сексуализированностью. Именно эта экранизация распустила руки всем, кто потом будет работать с Лолитой. она буквально дала зеленый свет на сексуализацию и объективизацию главной героини. Мне кажется, то же самое происходит в те же годы с Мэрилин Монро, что Мэрилин, что Лолита, они переживают ужаснейший сексуализированный абьюз от людей, которые даже условно их не касались, потому что они сексуализируются в первую очередь в сознании людей. Сексуализирование этих женщин, в частности Лолиты, извините меня, несовершеннолетней девочки, как будто бы становится нормальным именно после этой экранизации. Что интересно, что в самом фильме Сью Лайан не носит очки-сердечки. Очки-сердечки были придуманы рекламным фотографом, который делал непосредственно саму афишу фильма, но это настолько сильно разошлось и растиражировалось, что стало непосредственным элементом образа Лолиты. Кроме Лолиты, у Набокова выходили также другие романы, например, роман «Бледный огонь», который также считается одним из значительных романов Набокова. Для многих, в том числе для Брайана Бойда, это самый совершенный роман Набокова из существующих. Он пишет, что каждая сцена прописана с кристальной ясностью и в то же время, отражаясь в поврежденном зеркале, рассудка Кинбота раскачивается вправо и влево от осмысленности до бессмыслицы. «Бледный огонь» интересен тем, что у него очень интересная структура. Состоит она из предисловия, поэмы на 999 строк, комментария к этой поэме, который превышает ее объем, наверное, раза в три, и небольшого именного указателя. То есть, в целом, форма уже достаточно экстравагантная. По сюжету это... Комментируемая поэма принадлежит поэту Джону Фрэнсису Шейду, а сам комментарий написал его университетский коллега Чарльз Кинбот. Это нам, правда, особо ничего не дает, потому что «Бледный огонь» интересен именно своей вот этой вот исследовательской частью. Вообще, все романы Набокова, наверное, начиная с «Отчаяние», «Дар», «Ада», Бледный огонь, Лолита. Это исследование, это поиск в лабиринте, это постоянное движение в этом лабиринте. В общем, когда вы читаете набоково, это никогда не чтение ради сюжета, это чтение ради головоломки, ради какого-то поиска ключа, поиска какого-то философского камня интеллектуального. И, естественно, для этого надо отдельно готовиться, это отдельное энергозатратное занятие. Что мне кажется особенно интересным в отношении Бледного огня, это то, что на русский его перевела Вера. Вот эта структура Бледного огня на самом деле взялась не из ниоткуда. Набоков все это время работал над комментарием к Евгению Онегину Александра Пушкина. Вместе с тем, как Набоков рассказал англоязычному читателю о Николае Гоголе, он также решил рассказать ему о Александре Сергеевиче Пушкине. Поэтому до начала работы над Лолитой он переводит Евгения Онегина. Более того, он не просто переводит само произведение, он пишет огромные комментарии, разъясняющие, что происходит в этом произведении. Для англоязычного читателя, для человека, у которого отсутствует русский культурный код, это неясно. И Набоков, как обладатель и той, и другой культуры, сделал очень большой вклад в понимание русской культуры за рубежом. Его комментарии Евгения Онегина считаются самым классическим, самым полным, самым исторически и научно достоверным комментарием пушкинской эпохи, пушкинского произведения. Поэтому то, что Набоков работал над комментариями по Евгению Онегину, очень многое привнесло в литературоведение русскоязычное за рубежом. Поскольку профессорская деятельность, как вы поняли, занимала у Набокова очень много времени и сил, Он не мог это не облечь в слово. В 1957 году у него выходит роман Пнин. Это очень легкая, теплая, смешная история про русского профессора в Америке. Естественно, в какой-то степени списана со своего опыта. Как-то он хотел, видимо, это переработать. Вот Тимофей Пнин, профессор русского языка и литературы. Показан как вот такой вот русский интеллигент старой школы, он такой достаточно смешной, неловкий, какой-то такой вот он ироничный, да, очень иронично он показан, он пытается влиться в американскую академическую жизнь, у него очень неловко и неуклюже это всё получается. Не знаю, у меня вот какое-то было ощущение, как при прочтении «Идиота», да, когда ты смотришь на князя Мышкина, который тоже такой вот весь идеальный, вот ну просто, я не знаю, Бэймакс какой-то, знаете, такой вот... плюшевый, да? Поскольку Лолита тогда очень хорошо продается, Пнин тоже продается достаточно хорошо на вот этой вот волне после Лолиты. Вот, для Набокова написание этой книги было просто отдушиной, потому что он Лолиту вымучивал, он ее выстрадал за те пять лет, что он ее писал, и Пнин потом написался буквально за год, за полтора года, и почти что в том же году был выпущен, то есть он начал в 1955, как закончил Лолиту, и сдался он уже в 1957. Это, на самом деле, темп его русскоязычного творчества. Если вы вспомните прошлую часть, то заметите вот эту вот динамику, что между каждым его романом проходило два года. В 59-м году у Набокова заканчивается контракт с университетом, и более того, он уже зарабатывает с писательства так много денег, что он может не работать. Аллилуйя! Мне кажется, это лучшие и самые приятные слова в жизни любого писателя, который вынужден работать, чтобы поддерживать свое творчество. Набокову в 59-м году можно было навсегда сказать прощай работе, потому что уже настолько большие были гонорары. 60-м году они переезжают в Швейцарию в Монтрё Палас. Это отель класса люкс в городе Монтрё. Едут они туда, во-первых, потому что в Европе тогда живёт их сын Дмитрий, он поёт в Миланской опере. Но почему вообще было выбрано Монтрё среди множества европейских городов, это потому что Монтрё очень было похоже на Ялту. Ялта это, по сути, последняя точка, точка невозврата, как мне нравится говорить, потому что там Набоков остался ну, наверное, головой навсегда. Это была последняя их точка до полного прощания с родиной. И чисто с точки зрения каких-то видов, пейзажей, Монтрео своим кипарисами, пальмами, магнолиями, озерами, вот этими такими роскошными курортными отелями очень напоминало Ялту. И как будто бы вот он вернулся в тот момент, который никак невозможно было отмотать назад. А швейцарские годы это уже как бы поздние, зрелые годы Набокова, которые не отягощены ни финансовыми проблемами, ни политическими сотрясениями. Все просто вот идеально. Знаете, такая немножко клишированная картинка идеальной пенсии, когда человек там покупает какой-то маленький миленький домик в Альпах, там вот эти вечно зеленые луга, коровки, как в рекламе Милка, и там бабочки летают, и небо голубое, да. Вот у Набокова буквально была вот такая вот ну как бы зрелая жизнь и старость. Естественно, поскольку все уже было стабильно, они просто как бы отдыхали. Набоков ловил бабочек, Вера там занималась своими делами, и они очень сильно любили друг друга. Все это отмечали, кто к ним приезжал, что любовь парила в воздухе. Никогда нельзя было не заметить вот той любви, атмосферы, понимания и гармонии, которая царила между Верой и Набоковым. В это время Набоковы уже особо, так сказать, не дергаются, потому что всё уже сделано. Набоков уже всё, что хотел, всем всё доказал. Опять же, Лолита раскрутилась настолько, что действительно ничего больше уже не надо делать. Мне кажется, что вайп такой же, как у Джоан Роулинг, или как у Джорджа Мартина, или там Стивена Кинга, не знаю, Пелевина. ты уже живая классика, тебе уже ничего не нужно доказывать, все уже признают и понимают, что ты величина. Набоковы уже занимаются как бы формированием наследия своего, Вера там ведет корреспонденцию, вырезает всякие какие-то публикации, отзывы, там обложки журналов, обложки газет, первые полосы газет. Однако на этом Набоков не заканчивает свою писательскую карьеру. Как вы знаете, после «Пнина» и «Бледного огня» было еще три книги. «Ада» или «Отрада», «Прозрачные вещи» и «Смотри на орликинов». Сейчас я про них всех расскажу. «Ада» считается венцом творчества Набокова. Это сложный метафизический многоуровневый роман, который читать надо, по-моему, с еще десятью книгами, которые объясняют, что это за книга. Начинает Набоков «Аду» еще в 1958 году. Тогда роман называется «Ткань времени». Сам Набоков объясняет сложность этого романа вот так. Трудность состоит в том, что я должен придумать своего рода научный трактат о времени и затем превратить его в рассказ, который у меня уже задуман. Метафоры оживают, метафоры превращаются в повествование. Моя цель сделать так, чтобы эти метафоры, размножившись постепенно, оформились в самостоятельный рассказ, а затем вновь распались. Все это так трудно сочинять, что уже не знаю, что делать. Очень важная позиция показывает, что Набоков задумал очень действительно тяжёлую идею. Он размышляет не только на сюжетном уровне, но и на философском. И именно конвертация одного в другое у него вызывает невозможную какую-то боль от того, что это сложно сделать. Вот, и работа поэтому идёт очень долго, трудно, и, по сути, это ещё усложняется тем, что, ну, во-первых, опять же, надо отсматривать очень много переводов, литредактур, корректур, там, перевод Лолиты собственный, да, он же Лолиту переводил сам, вот, и получается так, что Набоков занят, как и другими своими романами, Так и самой Адой непосредственно. Названное сначала «Ткань времени», оно выходит под названием «Ада» or «Ардор». На русский это переводится как «Ада» или «Отрада семейная хроника», «Ада» или «Радости страсти», «Ада» или «Отрада просто». Несмотря на то, что сам роман написан по-английски, там очень много русского языка, очень много французского языка, там есть вот такая вот огромная схема родственных связей, и вообще, только не падайте, весь роман посвящен Инцесту. В центре этой книги у нас история Вана Вина и Ады Вин, брата и сестры, которые с 12 лет до самой старости любят друг друга и никак не могут быть вместе. Либо по внешним, либо по внутренним, либо каким-то социальным причинам и обстоятельствам они не могут, так сказать, соединиться в своей любви до самой старости. Живут они на неком подобии Земли, которая называется Антитерра. Вообще, в целом, это, наверное, можно роман назвать некой альтернативной историей, поскольку мы имеем планету под названием Антитерра, да, это некий антипод нашей планеты, вот, на нем ходят слухи о существовании Земли, то есть Терры, вот. И вот эта вот дихотомия, она в том числе коррелирует с главными героями, с их парой, с дихотомией какой-то более философской. Я вам не буду, наверное, сейчас ничего говорить про Аду, потому что меня этот роман пугает. В отличие от всех других романов Набокова, я испытываю лютый ужас перед этим романом, не только потому, что меня пугает сама сюжетно-фабульная составляющая, но и то, сколько надо изучить, прежде чем подкрасться к Аде, но сейчас у меня просто нет ни эмоционального, ни интеллектуального ресурса на это. Поэтому я тут просто ограничусь тем, что Ада это длинная, избыточная, многослойная, многоуровневая книга, где философия, сюжет, мультиязычные и мультикультурные аллюзии сплетаются воедино. С точки зрения того, как это написано, естественно, это еще один шедевр Набокова, наверное, действительно его магнум опус. Как говорил Андрей Бабиков, известный Набоковед, структура и приемы Ады призваны передать особенности работы механизма памяти и воспроизведения прошлого, при котором линейность и досказанность в ретроспективном образе всегда условны. Почему Ада еще писалась достаточно сложно? Потому что параллельно с Адой, Набоков пишет русский перевод Лолиты. Почему я говорю, что он пишет, а не переводит ее? Потому что, ну, мне кажется, если ты сам занимаешься переводом своей книги, ты ее непосредственно пишешь просто новую версию на новый язык. Потому что, опять же, какие-то аллюзии, какие-то... там, игры слов, еще что-то, оно просто не передается с языка на язык. Плюс есть такие вещи, как ритмика текста, есть такие вещи, как литерация, да, и вот, например, там, на французском она вот так звучит, на английском она вот так звучит, на русском совсем по-другому. Естественно, Боков, как величайший стилист, не мог это просто пропустить мимо ушей. Более того, он считал, что то, что ему пришлось перейти на английский язык, это его личная трагедия. Есть у него даже такая фраза из интервью, что то, что мне пришлось отказаться от природной речи, от моего ничем не стеснённого, богатого, бесконечно послушного мне русского слога ради второстепенного сорта английского языка, это моя личная трагедия. И я думаю, что только люди, которые были вынуждены совершить переход с одного языка на другой, особенно если они относятся к разным языковым системам, понимают, действительно, насколько большое это лишение. Это утрата совершенства на самом деле. Это, ну, как будто бы твоя старая личность была оставлена где-то, и тебе надо просто сочинять и строить что-то новое на обломках и осколках. Это очень грустно. Вот. И Набокову казалось, когда он приступал к Лолите, что у него это пойдет, ну, плюс-минус хорошо. Он же так хорошо владел русским языком. Однако потом, в новом послесловии к Лолите, он скажет, что я всегда верил, что мой русский язык это вот некий такой тайный сад, который хранится где-то за запертыми дверьми, но у меня всегда есть ключик, к которому я могу прибегнуть и как бы открыть эти двери. только для того, чтобы понять, что за этими дверьми сейчас ничего нету. Как он говорил, обугленные пни и осенняя безнадежная даль. А ключ скорее отмычка, чем настоящий ключ. И, наверное, было бы странно ожидать, что спустя 20 лет ты будешь владеть языком так же виртуозно, как это было 20 лет назад. Мне кажется, что даже когда... Лично у меня бывает такое, если я пробуду за рубежом в среде, где не говорят по-русски, у меня, ну, буквально даже месяц или два или три, у меня происходит смешение всех языков, а это пять, которые я знаю. У меня английские союзы будут идти после русских слов, французские предлоги будут появляться в корейских предложениях. Ну, я просто, мне кажется, свихнусь. А тут человек 20 лет жил в англоязычной среде, я потом вернулся в свой, как бы, русскоговорящий дом, да, внутри головы, и, естественно, он его увидел полуразрушенным, забытым, исписанным какими-то, не знаю, вандалами. Мне кажется, что это вполне логичный исход. И когда я, знаете, читала всё русскоязычное творчество Набокова, да, я дошла, я прошла через все романы, и после Дара я прочитала Лолиту, я подумала, что это какая-то шутка, потому что, ну, после Дара читать перевод Лолиты, это как будто бы, знаете, как будто бы от чистой русской речи ты перешёл в мем, смотря сколько details, смотря какой фэбрик, вот как будто бы такой вот вайб. После Ады и Лолиты Набоков пишет еще два романа, я про них немножечко расскажу, потому что, на самом деле, их можно охарактеризовать вот так. Это поздние романы, которые пишет Мэттер, который всем все уже доказал, все уже он сделал, и, по сути, это некая такая попытка повторить себя, попытка сиронизировать над тем, насколько ты велик. Прозрачные вещи, которые он публикует в 1972 году в США, называются в оригинале Transparent Things, и вообще на русский его хотели переводить как «сквозняк из прошлого», за что я больше ратую, чем за прозрачные вещи. Ну, прозрачные вещи максимально беспонтово, ровно как и под знаком незаконнорожденных, когда есть Ben Sinister. Это произведение о сотруднике издательства Хью Персоне, который приезжает на горнолыжный курорт в Швейцарии и начинает вспоминать то, что с ним происходило там много лет назад. По сути, мы проходимся по его памяти несколько раз, с его друзьями знакомимся, с женщиной, которую он любил. Кажется, будто ты проживаешь какой-то день сурка. И на самом деле, конечно, с точки зрения задумки, то, что Набоков возвращает тебя постоянно в памяти, это сделано потрясающе. Ты именно такие ощущения и должен испытывать. Как говорит Брайан Бойт об этом романе, он говорит, что если Набоков и предпочел изобразить мир Хью Пёрсона сугубо полным страданий, то лишь потому, что, хотел сказать, раскрывает опосредством потаенных пространств повествования, насколько бескрайним может показаться мир смерти. Примерно такое же ощущение от последнего законченного романа Набокова «Смотри на Орликинов». который выходит буквально тоже спустя там два года, в 1974 году в Нью-Йорке. Главным героем является известный русско-американский писатель Вадим Вадимович Энн. Повествование охватывает практически полвека, и практически все страны, в которых был сам Набоков, скорее пародия на автобиографию, да, Набокову нравится жонглировать какие-то факты своей биографии и смотреть, кто на это купится. Конечно, понимаю, что здесь играет очень сильно мое субъективное восприятие этих романов, но вот... Они меня не впечатлили, они меня, скорее, как будто бы даже разочаровали. Я подумала, что действительно, когда человек... Вот знаете, так часто бывает, когда человек очень долгое время не имеет возможности высказаться, у него копится вот эта вот ульта. Ну, это надо было выстрадать, да? То есть, чтобы совершить высказывание, нужно войти в тишину. И как будто бы в шуме оваций и аплодисментов Лолиты, и Пнина, и Бледного огня, Набоков как будто бы... Исписался, ну не знаю. Короче, у меня такое вот ощущение было, будто бы вот эти последние романы, они уже... Ну, как будто бы ради гонорара, ради как... Не знаю, ради чего. То есть, как будто бы я не видела в них какой-то искры, какого-то ядра, огня, которым горели все его предыдущие работы. Значит, даже не разочарование, это грусть, это тоска какая-то. А это, наверное, самое грустное и самое печальное, что может произойти, когда ты читаешь своего любимого писателя, когда ты испытываешь тоску. Почему я сделала большой акцент на слове «законченный»? Потому что на самом деле у Набокова есть еще один роман, он не законченный. Он называется «Лаура и ее оригинал». На самом деле, на английском он звучит как the original of Laura. И, на самом деле, я не знаю, как правильно говорить Лаура или Лаура. Возможно, это сильно отличается у потребления того или иного имени. But anyway, да, как бы суть в том, что книгу он не завершил. Он начал работать над ней в 75-м году, сразу же после Орликинов, и, ну, получается, до самой смерти в 77-м. Роман сохранился в виде 138 библиотечных карточек и был опубликован только в 2009 году. Почему он опубликован был только, ну, по сути, вот столько времени спустя, потому что Набоков в своей последней воле заявил, что он хочет, чтобы этот роман уничтожили. Он, ну... завещал уничтожение этого романа Вере. Вера потом, когда уходила из жизни, завещала это своему сыну. Сын Дмитрий тоже долгое время думал о том, что он уничтожит черновики романа. Но в 2008 году он резко переменил решение, и роман опубликовали. Я не думаю, что вообще мы имеем право говорить о сюжете романа, да, как-то его пересказывать, потому что судить о сюжете на основе 38 библиотечных карточек, чтобы вы понимали, это вот такого рода, да, карточки, то есть это какие-то там недоабзацы, ну, наверное, это как-то нелогично. Это навсегда останется загадкой Набокова, что же он имел в виду под этим романом, что же хотел он этим сказать. Последние годы Набокова, помимо работы над The Original Flora, были отягощены болезнью. Его постоянно мучает высокая температура, ему постоянно тяжело двигаться, тяжело ходить, тяжело вообще даже думать, поэтому он не может, например, писать, потому что вся энергия уходит, она просто вытягивается из него. Вот, этот год, 77-й, также становится очень тяжелым для Веры, потому что пока она за Набоковым ухаживала, она тоже пару раз упала, где-то повредила спину. В общем, они уже не молоды, и им достаточно тяжело приходится жить, когда вот все болячки обостряются. И Набокова несколько раз прям надолго кладут в больницу. В больнице, удивительным образом, тоже никто ничего не может сказать. Типа, чем он болеет, почему у него поднимается температура, чем вызваны вот эти боли нескончаемые. И в какой-то момент он ложится уже как будто бы надолго. И когда Вера с Дмитрием приходят к нему, они понимают, что как будто бы он уже смирился с тем, что, возможно, он медленно умирает. Дмитрий рассказывает о таком очень трогательном моменте, когда он подошел к отцу и поцеловал его в лоб. Тогда у Набокова глаза наполнились слезами. Дмитрий спросил его, почему он плачет. И Набоков тогда ответил, что у одной бабочки сейчас как раз самый лед. И, как говорит Дмитрий, по глазам его было понятно, что он уже не надеется её увидеть. Вот потом, после этого разговора, через недолгое время у Набокова поднялась температура до 39, затем до 40, развился отёк бронхов, в лёгких скопилось большое количество жидкости, его перевели в реанимацию, но спасти не смогли. Формальной причиной его смерти оказалось скопление жидкости в легких, но до сих пор остается невероятной загадкой, почему больше полугода он страдал от этой температуры и всего, что сопровождалось ужасными болями. Вот его кремировали в Веве. 7 июля 1977 года состоялась гражданская панихида. Было немного людей, около 15, а на кладбище Кларанс, когда его хоронили возле замка Шотельяр, и вовсе были только Вера и Дмитрий. На мраморной плите написано только имя, годы жизни и по-французски «Ecriva», это значит «писатель». Закончить я бы хотела, как и Брайан Бойт, цитатой из романа «Приглашение на казнь», только не той цитатой, которую он пишет у себя в книге, а, наверное, финалом «Приглашение на казнь». Не спойлеря, что происходит с Сен-Ценатом в конце, я скажу только, что он идёт среди пыли, и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стоят существа, подобные ему. На этом мы ставим точку в описании жизни человека, который прошёл путь от Санкт-Петербурга до Монтрё, от русского богатого аристократа до писателя в изгнании до… рок-звезды от мира литературы мирового масштаба. Мне кажется, что у Набокова была очень яркая и удивительная биография для писателя. В отличие от его коллег, какого-нибудь Джека Лондона, который покончил с собой, от Эдварда Форстера, который опубликовал свои работы только после смерти за счет наследников, я считаю, что Набоков закрыл все гештальты писателя. Он свободно писал, он свободно публиковался. он нашёл признание при жизни, и не только какое-то нишевое в узких кругах, а мировое. Он увидел экранизацию своей книги, он был вхож в Голливуд. Как будто бы успешный успех – это действительно про него. Но помимо успешного успеха, у него были вот эти настоящие какие-то радости жизни, сын, любящаяся жена. в своё время отец и мама. Как будто бы, мне кажется, он сделал всё, что хотел. Мне кажется, это действительно очень красивый полёт очень красивой бабочки. И в приглашении на казнь Набоков говорит такую вещь через уста Ценцената, что мы на самом деле приходим в этот мир, вот этот материальный, из мира немножко другого, где люди существуют в виде идей, в виде слов, в виде чего-то такого, что нельзя нащупать, что нельзя потрогать. И я очень сильно понимаю, о чём это он, потому что мне кажется, что я тоже как будто бы оттуда. Мне иногда бывает сложно об этом говорить вслух, потому что часто это соединяется у людей в голове с каким-то шизофреническим признанием, но на самом деле об этом говорили многие умы этого мира с самых начальных этапов человечества, начиная с античности, может быть, еще до нее, все говорили о том, что есть мир намного справедливее и свободнее, чем этот, откуда и приходят люди, которые должны этот мир изменить. И мне кажется, что для набокого человека, который вырос в России, сбежал из нее. Жил и выживал в Европе, которую сожрал фашистский рак. Уехал оттуда, потом приехал в Америку, где всё начиналось абсолютно с нуля и достиг высот, которых не каждый гражданин этой страны сможет достигнуть. Я думаю, что главная его сила была в том, что на самом деле на этой земле не было для него ни одного. города и континента, который стал бы ему домом, потому что он пришёл из другого мира, из другого начала, который и есть его дом. И смог он его воссоздать через свои тексты, как и делает любой писатель, который чувствует присутствие того удивительного мира, осколки, о котором он содержит в своём сердце и хранит, как зеницу ока. И очень часто кажется, что, возможно, воспоминания о том мире— это просто видение и химера, которую ты сам себе придумал. Но когда ты читаешь тексты и читаешь жизни описания тех людей, которые очень близки тебе по духу, ты понимаешь, что ты ничего не придумал. что тот мир, правда, есть. И, возможно, через маленькую щёлочку, через маленький какой-то сквозняк мы можем хотя бы на каких-то мгновениях почувствовать дыхание этого мира. И для меня тексты Набокова— это тот самый сквозняк, на который я всегда повернусь. Сквозняк, который несёт частицы действительности, на самом деле приходящейся мне Родиной. Вот. И заканчивая эту Серию, заканчивая эту диалогию, в биографии Набокова хочется процитировать его стихотворение, которое только подтверждает то, что я сейчас сказала. Это стихотворение, которое он написал в Крыму, когда ему было 19 лет, и оно действительно ранит в самое сердце. Хрустальный шар, заключенный мы были, И мимо звезд летели мы с тобой. Стремительно, безмолвно мы скользили Из блеска в блеск блаженно-голубой. и не было ни прошлого, ни цели. Нас вечности восторг соединил, по небесам обнявшись мы летели, а слепленный улыбками светил. Но чей-то вздох разбил наш шар хрустальный. Остановил наш огненный порыв, И поцелуй прервал наш безначальный, И в пленный мир нас бросил, разлучив. И на земле мы многое забыли, Лишь изредка воспомнится во сне И трепет наш, и трепет звездной пыли, И чудный гул дрожавший в вышине. Хоть мы грустим и радуемся розно, Твое лицо средь всех прекрасных лиц Могу узнать по этой пыли звездной, Оставшейся на гончиках ресниц.