⠎⠀⠇⠳⠃⠕⠺⠾⠳

И мы не сможем быть чище воды,

Кислотных снегов и дождей,

Мы не сможем быть добрее, чем есть,

      Мы не сможем быть добрее людей

***

– Нет, подожди.. Не надо пытаться меня проталкивать! Удивительно. Я предполагал, что после потери зрения мне придётся заново учиться делать многие вещи, в том числе ходить, но чтобы мне приходилось учить Андрея, как правильно меня водить, это уже сильно. Мордвин в хорошей физической форме, тут не поспоришь, поэтому он плохо умеет рассчитывать свою силу. Не просто придерживает меня под руку, а вцепляется в предплечье до синяков, которые я чувствую потом пару дней. И он не помогает мне, а волочит как куклу, хотя ноги у меня не отказали. Поэтому научиться координировать свои действия в неопределённом пространстве у меня пока не получается, я трачу всё время и сосредоточенность на то, чтобы просто удержаться в вертикальном положении. – Остановись ты, блин! В очередной раз шикнул я, когда споткнулся обо что-то на своём пути – очень вероятно об ногу Андрея. Я попытался выставить свободную руку в сторону, чтобы опереться на стену, но и здесь прогадал. Пальцы скрючились в пустоте, никакой опоры не было. Чуть сверху послышался виноватый голос Мордвина. Ужасная интонация, как будто я какой-то жалкий. – Ты устал? Давай до палаты доведу. – Сколько можно повторять, не тащи меня! Просто поддерживай, за предплечье. Это настолько сложно?! Я высвободился из рук своей горе-няньки и попробовал сделать несколько самостоятельных шагов, нелепо раскинув руки. Я думал, что идти по прямой линии, насколько я могу себе её представить, не настолько сложно, но уже через два шага закружилась голова и я интуитивно понял, что меня заносит. И примерно в момент осознания я почувствовал как натянулся ворот больничной рубашки: Андрей уже спешил на помощь. Он грубовато схватил меня прямо за шкирку и поставил вертикально. Унизительно, чертовски унизительно. Наверняка все, кто в коридоре, просто с ума сходят от смеха. Ну ладно, перебрал. Но улыбаются точно. Я бы и сам улыбался, если бы такое увидел. После потери зрения мне стало значительно проще воспринимать себя со стороны, воображать как бы от третьего лица. Я ведь помнил своё отражение, в там, если не забуду, смогу представить, как состарюсь. Хотя медсестра постоянно уверяла меня в том, что синдром скоро пройдёт и я перестану видеть галлюцинации. А я может быть хотел бы их вернуть, если это единственная доступная визуальная связь с миром. – Тебе не стоило так, ну. Ты чуть не упал. – Я же должен научиться. Падение – часть развития. – Как выпишешься, тебе надо будет купить трость. – Боже, просто заткнись.. Меня брала едкая досада. Как и в первый день после операции я был категорически уверен в том, что всему смогу научиться заново и минимизировать потребность в чужой помощи. Я не хотел быть обузой. Для того же Мордвина, например. У него же теперь дети. Он пытался заводить разговоры о близнецах и со мной, но я пресекал. Должны же быть мозги у органов опеки? Андрей даже эгоистичен, можно сказать, потому что он думает о своём душевном состоянии, а не о благе племянников. Любящий дядя желал бы им нормальной семьи. А я им кто? Рано или поздно придётся объяснять, почему у других детей мама с папой, а у них – дядя со слепым, а главное чужим человеком. Но разве Мордвину это донесёшь. Он пытался делать параллельно много дел и везде проваливался. Заботился обо мне, готовил похороны, которые состоятся уже на этой неделе, и воевал с опекой. Но я ему завидовал до чёртиков: он был чем-то занят, а я выпал из жизни. И сейчас Андрей снова пытается загнать меня в палату, где я буду разлагаться на койке от жары и безделья. – Костя, мы уже полтора часа тут бродим. С операции прошло не так много времени, ты освоишься, просто не сейчас. Голос Мордвина приобрёл лёгкие нотки принуждения, но меня поразило другое. Полтора часа! За это время мы не дошли даже до конца коридора. Определять этот самый конец я научился, когда меня на коляске вывозили из отделения к врачу. Чем ближе к двери, тем сильнее сквозняк по ногам. На том месте, где я сейчас стою не было даже намёка на ветерок. – Сколько метров в этом коридоре? – Я откуда знаю, рулетки нет с собой. – Да не отшучивайся! Примерно скажи. Или хотя бы больше или меньше десяти. – Около двадцати. – А от этих двадцати мы сейчас какую часть прошли? – Костя, не дури. Какая разница? Или ты опять свой план выполняешь? О да, он был прав. У меня было очень много времени на осознание своего положения и я составил план по дням, в каждый из которых мой прогресс должен был расти. Сегодня я намеревался уже покорять весь коридор с лёгкой страховкой Андрея минут за десять. Но моя цель оказалась даже не приближена к реальности, вот ни капельки. Я почувствовал себя раздавленным гидропрессом. Рука Мордвина уже перебралась мне на плечо. – Костик, ну ты чего? – Да ничего. Перестань со мной, как с ребёнком. Я что, не понимаю что ли? Инвалидность есть инвалидность. – Слушай, ты же не можешь всё сразу уметь. Надо потихоньку. Эти его убеждения меня взбесили. Андрей уговаривал меня как малыша, которому не разрешают сунуть пальцы в розетку. Он убивал во мне последние проростки самостоятельности. Это было абсолютной ошибкой, но я грубо спихнул руку Мордвина и сделал пару резких шагов, прежде чем упасть на колени. Падение было болезненным, потому что я не успел сгруппироваться. На глазах выступили злые слёзы от собственной мучительной беспомощности. Андрей снова подтянул меня на руки и уже как мешок дотащил до палаты, где усадил меня на койку. Моя ладонь нечаянно зацепила его лицо. Всё ещё не бреется. Я никогда не ожидал, что увижу Мордвина в позиции взрослого человека, потому что из нас двоих объективно рационален я. Поэтому распределением скромного бюджета, счетами за коммуналку и документами в нашем дуете занимался я. Да даже за запись в поликлинику договаривался я! А тут Андрей сам нанял себе юриста, сам помогает мне, пусть и неуклюже. Я почувствовал укол ревности – если он всё может сам, зачем ему я. Даже так, я тогда совсем бесполезный. – Врач сказал, что координация нарушена, потому что во-первых, ты всё ещё адаптируешься после операции, во-вторых, ты долго лежал. Я могу только попытаться ускорить процесс твоего восстановления, но ты у меня не один, знаешь же. После этого монолога мне сразу вспомнилась мать. Такой же нравоучительный мягкий тон, который недвусмысленно пояснял, почему ты дибилушка. Мне даже померещилось, что рядом со мной не Андрей, потому что он не умел так говорить, словарного запаса не хватило бы. За то время, что мы живём вместе я в состоянии понять, как строит предложения мой парень. Надо было пресекать. – Не пытайся заменить мне матушку Терезу, ладно? Я всё понимаю, но я не могу нажать переключатель и всё у меня хорошо. Твоя рациональность помогла бы мне в другое время, тогда это было более кстати. – Я и не пытаюсь..! Зачем опять выводишь? Если ты думаешь, что я не переживаю за тебя или живу в шоколаде, то ты сам знаешь, что это неправда. – Я понимаю. Дай мне плеер и оставь в покое. Потом встану, буду ходить сам. – Мне надо будет уйти. – Ты тут причём? Сказал же, что сам. – Да ты об тумбочки побьёшься или столик своротишь. – Больше веры. Плеер. Мордвин нарочито громко вздохнул или мне уже казалось. Под ним скрипнула кушетка: потянулся к моей тумбочке. Я жадно вцепился в проводки наушников, а корпус плеера похолодил ладонь. Ближайший час я погружусь в океан звуков, который утихомирит горячие нервы. – Ладно, я пошёл. – Побрейся. Ты сейчас страшный наверное. – Да наверное. Пока. – Угу. И я остался один. Хотя это не было поводом для сожаления, мне надо было подготовиться, а для этого соответственно – успокоиться. Я повозился с наушниками, а музыка в плеере теперь включалась такая, какая включалась, потому что я мог переключать, но не видел, что переключаю. Как назло включился Газманов, а это слишком активно для моего меланхолического настроения. Почему вообще он в этом плейлисте? Я повернулся на бок и укутался в свою простыню – для одеяла было слишком жарко и пациентам выдали простыни. Один из наушников вдавился в ушную раковину и я теперь должен ещё и оглохнуть. Но вообще, я хотел бы сейчас сильнее всего на свете просто умереть. Или погрузиться в литургический сон, в анабиоз, в гипноз.

***

Спустя долгое время приезжают мои родители. Прямо сюда. Они будут смотреть на меня и разговаривать со мной, я даже знаю о чём. Сообщат, что теперь не могут меня содержать. Что хотят нанять сиделку, купить путёвку в санаторий и прочее, но не могут этого сделать. На работе и учёбе я больше не ликвид, кормить и содержать меня будет либо семья, либо Андрей. Но Мордвин.. Он хороший парень, но даже со всей его гиперактивностью нельзя вытянуть финансово инвалида и двоих детей – в этом плане я остаюсь при своём мнении. А морально он сдастся ещё раньше и в итоге повесится. Даже если проанализировать наши коридорные прогулки, он не справляется, не понимает, что нужно делать. И как при таком раскладе строить бытовую жизнь? Да и отец с матерью не в курсе про мои сексуальные наклонности, они уверены, что мы просто соседи, то бишь теперь должны разъехаться. Я не люблю разговаривать со своей семьёй на серьёзные темы. Музыка в наушниках постепенно меняется и меня начинает бесить даже эта какофония. У композиций нет ни единого ритма, ни настроения, а это точно не поможет успокоиться. Вряд ли мне вообще что-то поможет успокоиться: я каждую секунду жду, что медсестра возвестит о приближении моей семьи. Это как медленная пытка водой. Проходит ещё какой-то промежуток времени, по внутренним часам ориентироваться я пока тоже не научился, и точно вошла медсестра. Я понял, потому что ждал именно её, а плеер мне наскучил и теперь просто валялся под боком. Раздался сухой звук ручки по бумаге – галочку поставила. Наверное, в том документе, который надо подписать, чтобы иметь право со мной видеться. Это единоразово, Андрею, насколько я знаю, оформили долгосрочный пропуск, который можно продлить. – К вам посетители. Ирина Николаевна Талькова и Эрнест Модестович Тальков. – Да, это мои родители. Я жду. Моего отца и деда зовут так странно, потому что они из творческой династии, а в таких принято использовать странные имена, исходя из чего получаются странные отчества. Вот я – Константин Эрнестович. Звучит как крайне убогая шутка. Только мой отец династию прервал, стал не музыкантом, а экономистом, поэтому я – не Альфред. Моя бабушка по отцовской линии – не поверите, Анжелика – очень хотела, чтобы меня звали именно так. Она же хотела видеть своего сына в оркестре Мариинки. Родители вошли тихо, почти бесшумно. Но я их услышал и это меня порадовало, потому что раньше я так не умел. Мать и отец всегда ходили мягко, а если у вас в доме всё застелено коврами, то топать становится сложно само по себе. Отец всё время ворчал, что музыки он наслушался ещё в детстве, теперь у него только мигрень от этого и он хочет тишины. Но сейчас я услышал и шаги, и мимолётный скрип стула, даже два. Их же двое. – Здравствуй, мама. – Здравствуй. Что врачи говорят? Мне звонили, но всё так сумбурно, я ничего не поняла.. Ты попал в аварию? Но как, у тебя же нет ни прав, ни машины. – Не я был за рулём. Это просто стечение обстоятельств. Предсказать такую ситуацию на дороге было невозможно. Вру. Возможно. Я же сам и предсказывал, но не хочу валить Андрея. Пусть он будет виновен только передо мной одним, но не перед моей семьёй. В беседу включился отец, мы друг с другом почти не здоровались, потому что он имел привычку говорить только по существу. – Тебе нужен адвокат? Получить денежную компенсацию, наказать виновных. Дело заведено? – Нет, не заведено. Адвокат не нужен. – Ты стал инвалидом и изуродован. Какие личные интересы могут быть, чтобы ты отказался? – Эрнест..! Сейчас мне было жаль только мать, а в том, что я – урод никакой загадки нет. Насколько я могу судить, мои глаза сейчас это два белёсых пустых шарика, которые выделяются на лице. Ну и на нервной почве портится цвет кожи, это тоже обычно не украшает. Я пропустил вопрос мимо ушей, потому что если сообщу сейчас, что в аварии виновата машина, в которой ехал я, почему произошла эта авария и что на самом деле связывает меня с водителем, родителей унесёт на тот свет сердечный приступ. Можно сделать вид, что я оскорблён "уродом". Матери ведь чувствительны. – Смотри, ты расстроил его! Нельзя так говорить! Ты совсем не урод, милый, ты выглядишь болезненно, но это же после операции. – Всё хорошо, мама. Мы все замолчали. После обмена любезностями, рано или поздно, пришлось бы перейти к финансовой части. Точнее, к её отсутствию. Я не хотел начинать первым из какого-то детского упрямства: было обидно, что я по сути один должен загнивать в доме инвалидов, который они для меня приискали на бюджетной государственной основе. А надо отметить, что после 90-х годов прошлого века система ещё не успела перестроиться глобально, и детские дома, дома инвалидов и дома престарелых всё ещё напоминают колонии для заключённых с некомпетентным персоналом. Конечно, модернизация постепенно происходит, но такие учреждения чаще платные. Поэтому не исключено, что я не останусь в какой-нибудь каталажке, где меня будут регулярно обкалывать морфином, чтобы я вёл себя спокойно. Раньше я в эту тему никогда не углублялся, а сейчас представлял своё положение именно так. Может, слегка драматизировал. Начала опять мама и сейчас её голос звучал практически строго. – Ты сам понимаешь, что это большая проблема. Теперь ты не можешь ни работать, ни учиться, и те деньги, которые были затрачены на твоё обучение, вернуть уже нельзя. – Я понимаю. – Хорошо. Ты также знаешь, что мы с отцом вряд ли можем содержать тебя. Только если продадим квартиру. Или заложим часть вещей Анжелики Степановны. Но вряд ли их хватит надолго. Нужны капли, реабилитация, может специальная собака-поводырь.. О, мама, у меня уже есть собака-поводырь, очень настырная. Даже медведь-поводырь. Сейчас мне буквально выставляли чек за мою будущую жизнь и показывали кредит, который я не могу взять. Отец не встревал, потому что просто не считал нужным объяснить. По его мнению, мать слишком разжёвывает. – Я знаю, мам. – Мы нашли неплохое место в Свердловске. Там правда дом престарелых совмещён с домом инвалидов, но вы же всё равно будете находиться в разных корпусах. Там у тебя будет жильё и лечение. А мы с отцом будем тебя навещать. Мне не хотелось в Свердловск и к престарелым, даже в отдельный корпус. Хотя судя по тону матери и красноречию отца, они не только нашли это место, но уже чуть ли не билеты на поезд мне купили. Как бы я ни ворчал на Андрея, но он – мой единственный шанс на подобие нормальной жизни. – Пока у меня есть жильё, мам. Мой сосед меня не выселяет. – Мы с ним не расчитаемся. – Он не просит денег. Каскадёрский трюк, я даже дыхание задержал. Воцарилось молчание: мать изучала чужой альтруизм и пыталась найти логическое тире корыстное намерение. – Это не будет продолжаться долго. Твоя мать предложила наиболее спокойный вариант, при котором ты можешь не бояться, что тебя в любой момент выкинут на улицу. – Но пока есть такая возможность. Я буду ближе к вам. Или вы хотите меня сослать? – Выбирай выражения. Если бы я тебя не любил, я бы даже не стал интересоваться твоим будущим в этой ситуации. Я сделал последний вдох, чтобы не разразиться истерикой – она только всё испортит и буду я куковать в Свердловске за нардами с дедом, у которого Альцгеймер. – Пока пусть останется так. Вдруг мне понадобится связаться с врачом, который ведёт меня здесь после операции. – Ладно, пока так. Идём, Ирина. Время посещения ограничено. Когда они ушли, я испытал облегчение, смешанное со злорадством. Да, может Андрей и выкинет меня потом на улицу, почём знать, но маленькую передышку я заработал.