⠎⠀⠇⠳⠃⠕⠺⠾⠳

И врать не очень сложно

О том, что нужно,

А что можно

За каждым знаком "STOP"

***

– Рабы Божьей Ники.. Я слушал как сквозь туман или толщу воды. Никогда не думал, что буду присутствовать на похоронах своей младшей сестры, это было просто неправильно. Гипс с руки должны были скоро снять, но с ним я всё равно смотрелся комично. Мы приехали на какое-то подмосковное безвестное кладбище с маленькой церквушкой, где все могилки выглядели скромно, хотя то и дело встречались монолитные памятники, возведённые местным авторитетам. Это вообще очень странно: люди, которые были связаны с грабежами и насилием имели самые золотые кресты и самые чистые плиты. Сейчас мне хотелось думать о чём угодно, только не о том, как мою сестру погружают под землю, это было невыносимо. Ещё в церкви от запаха ладана меня затошнило, так всегда бывало. Я думал, что вот-вот упаду и буду смотреть только на лик Христа, который будет хмуриться на меня с купола. Повезло, и мы вышли раньше, чем я успел свалиться в обморок. Вообще после аварии я стал чаще грохаться в обмороки, ужасно. Наверное, я тоже стукнулся головой. Здесь ещё было очень жарко, пахло землёй и тухлятиной, а ещё чем-то жжёным. Солнечные лучи буквально прожигали спину и щиколотки, потому что пришлось полностью одеться в чёрное, у меня только светлый гипс чуть-чуть торчал из-под рукава. Мне даже показалось, что на лице Викуси проступили капельки пота, но как только присмотрелся, ничего не осталось. Пришли какие-то родственники и друзья моих родителей, которых я не знал, да даже дома у нас никогда не видел. Они стояли в чёрных платках, если женщины, и с прокуренными усами, если мужчины. Не знаю, но мне было противно от их общества. Они вряд ли когда-нибудь даже разговаривали с моей сестрой, почему они тогда горюют и качают головами? Зачем было звать столько людей, ради рёва на поминках? Из-за этого я злился на мать, честное слово, хотя не должен был. Только спустя несколько лет я осознал, что ей нужна была поддержка, хоть бы такая корявая. Я повернул голову. Моя мать – удивительно стойкая женщина, не в обиду будет сказано, но сейчас она выглядела даже мужественнее отца. Не плакала и не кидалась на гроб, а стояла прямо как штык, как будто её воткнули в землю ногами. Она всё равно постарела или это я до этого слишком мало на неё смотрел. У отца рука то и дело тянулась к зажигалке, но он себя останавливал – здесь курить не положено. А мне очень трудно было совладать с собой, потому что помимо всего сегодня должно было произойти ещё одно чертовски важное событие. Сегодня органы опеки будут смотреть квартиру, а это означало, что моё счастливое воссоединение с близняшками могло состояться чуть ли не через неделю. Если ещё совпадёт с Костиной выпиской, то я буду дико рад и всех их махом заберу домой. Как воспоминание предательски заныла поясница, оно и неудивительно: вчера я весь вечер и пол ночи угрохал на то, чтобы привести квартиру в идеальный порядок. Я даже зубной щёткой зачищал плесень между плитками. Вообще, вспоминая возраст нашей квартиры и то, как давно она не видела ремонта, неудивительно, что там где-то была паутина и плесень в особо сырых местах. Нас с Костей это не напрягало, насколько могли поддерживать порядок, настолько поддерживали, тем более Тальков аккуратнее меня раза в два, раскидывать носки по квартире не давал, а посуду мыл после каждого приёма пищи, а не когда она закончится. Но не объяснишь же ты эти маленькие особенности тётке из опеки. Она ж наоборот будет выискивать всякое говнецо, я вон, еле с трудоспособностью утряс. Надо было ещё что-то выдумать с институтом, мы с Костей оба его не закончим.. Или надо как-то заочно что-то. Ну ладно, всё равно хвостов с прошлого курса у меня не осталось, до сентября можно не думать. Если полуторамесячных можно отдавать в ясли, хоть ненадолго, уже станет легче. Я выдохнул. Где-то я был согласен с отцом – мне тоже очень хотелось прикурить. Оставаться на поминки я не собирался, потому что это чужие мне люди, которых я вижу в первый и последний раз. Им на самом деле пофиг на мою сестру и пофиг на меня, просто я должен признать, что родителям сейчас нужно общество, иначе они не справятся. Я сам чувствовал, что справляюсь только благодаря новому грузу ответственности, который пока не давал мне пройти ко дну. Как же это всё тяжело обмозговать... Мама поймала меня где-то у ворот кладбища, потому что слился я максимально незаметно. Ну не мог я ей сказать про усыновление до тех пор, пока она чуть-чуть не придёт в себя. Мне казалось, что окружённая многочисленными тётями, дядями и друзьями, она не будет обращать особого внимания на то, где я нахожусь. Мало ли, прикурить отошёл. Но иногда просто стоит в очередной раз убедиться, что я плохо знаю свою мать – если что в голове засело, она своего не отпустит. И я понимал её рвение, брат как никак, мне действительно надо было отсидеть вместе со всеми. Водка, хлеб, сладкое, все дела. Только мне никак нельзя опаздывать к сраным представителям органов опеки. Я не знаю, какие точно критерии, но по тому, как меня наставлял юрист, шаг вправо, шаг влево – расстрел. – Куда это ты собрался? Андрей, я сейчас вообще не поняла. – Надо, мам. – Куда тебе сейчас может быть надо? Мама начинала закипать. Я уже перерос её давно, но при большом рвении она могла хоть сейчас свободно оттаскать меня за уши. У неё лицо очень покраснело, а руки наоборот побелели. Нет, только инфаркта мне тут не хватало.. Надо рассказывать, плевать уже. Я всё равно собирался их забрать, вряд ли долго смог бы скрывать это. – У меня встреча с органами опеки. Я хочу усыновить двойняшек. По затылку тут же крепко прилетело. Ладно, первая реакция. Когда я сказал маме, что улетел с мопеда в канаву, поэтому у меня сломана нога, она сделала то же самое, прямо в очереди в травматологии. Это было всего пару лет назад. Остаётся только крепиться. – Ты дурной совсем?! Какие дети, да куда тебе детей! Ты – мужик! Что ты там умеешь, ни подгузник поменять, ни накормить! Ты себя то до сих пор обслуживаешь абы как! Баб ещё берут с прицепом, от жалости, а ты так и останешься холостым. – Да ну хватит. Я решил уже. Ну а кому их? – Отцу. Так и быть, переступлю через себя, свяжусь с этой шваброй – пусть воспитывают своё потомство. – Это и твои внуки тоже. И мои племянники. Я же к ним все три недели ходил, мам. Это я хочу их воспитывать. Мама ничего не ответила, только нахмурилась. У них с Викусей иногда даже совпадали выражения лица: сестра примерно так же злилась, когда я разбил её любимую кассету нечаянно. Воспоминание пришло само собой, хотя я сам пытался думать о своём горе как можно меньше, чтобы не спиться. – Взрослый стал? Ну вали. Я даже посмотрю, что у тебя выйдет. Ответ прозвучал специально очень грубо, а я чуть не расцвёл от радости. Добро мне дали. Но не дали денег на такси. Пришлось бегом по переходу добираться на другую сторону с единственной надеждой, что мой автобус ещё не ушёл или они ходят достаточно часто. Успел заскочить в самый последний момент, но автобус – не маршрутка. Здесь я достаточно быстро нашёл место и жарко не было, если не сидеть на солнечной стороне. В груди и руках покалывало иголочками предвкушения: я был близок к исполнению своей цели. Параллельно успокаивал себя, что ничего страшного нет и в случае чего на колбасу резать никто меня не станет. Было и радостно, и дико страшно. Казалось бы, стой себе ровно, улыбайся и кивай, документы же в порядке. Но даже такая простая инструкция напрягает, когда момент важный. Я пропотел весь от корней волос до пяток, что тоже неожиданно добавило беспокойства. Сам себя не почуешь, а хрен знает, может от меня воняет потом на пару километров? Мозг выдумывал сценарии один другого злей, в каждом я проваливался перед комиссией с треском. По лестнице я уже бежал и чуть не натолкнулся на Витю. Мне даже не показалось странным, что он не в своём подъезде, ну вдруг человек в гости заходил? Да и не до него сейчас было, поэтому я просто забыл с ним поздороваться и не остановился даже тогда, когда он мне свистнул вслед. Громко так, по-цыгански. А я уже захлопывал дверь квартиры и одной рукой безжалостно сдирал с себя траурную рубашку. Для медкомиссии была заготовлена белая, специальная. Образцовый гражданин Российской Федерации должен выглядеть именно так: серьёзный, хорошо одетый, в квартире по ГОСТу. В подростковом возрасте я бы себе же у виска покрутил, но сейчас совсем не до шуток – до комиссии двадцать минут. И они протянулись как двадцать часов. Делать мне всё равно было нечего, так как сделать идеальную квартиру ещё идеальнее уже просто невозможно. Боль в пояснице и мозоли на руках всё ещё напоминали о себе, наверное, с непривычки. Я не помню, чтобы когда-нибудь так яро убирался. Отцу помогал тачку чинить и подрабатывал грузчиком, а уборка, готовка оставались на женской половине семьи. И тут мать была права, как только я стал студентом, знатно прихуел. Я не умел готовить ничего сложнее извечных сосисок и макарон. Если бы не Костя, я бы сдох в первый же вечер. Он иногда кажется чересчур правильным, но это на самом деле терпимо. По крайней мере лучше, чем на постоянке жрать собственную пересоленную баланду. Раздался звонок в дверь и даже по звуку было понятно, кто пришёл. Один короткий звук ещё долго отдавался у меня где-то в затылке. Да я просто обосрался как малолетний мальчик на утреннике. До этого момента я даже не представлял, как может выглядеть комиссия или хотя бы сколько их. Ощущение такое, как будто ко мне уже ломятся ФСБшники с допросом. Пришлось внутренней силой заставлять себя подняться и открывать, я даже думал, что после такого преодоления должен был вознестись. На пороге оказались трое: сухая и низкая женщина с ядрёными красными губами, откровенно жирный мужчина, промакивающий лысину платочком и какой-то женоподобный гражданин с длинными ресницами, казалось, что их просто приклеили к лицу. Если бы я встретил эту чудо команду ниндзя черепашек на улице, то точно начал бы ржать. Это и невозможно иначе с таким комбо, но сейчас мне как будто вогнали штырь в горло, я дышал с трудом. – Здравствуйте. – Здравствуйте. Андрей Анатольевич Мордвин, я полагаю? – Да, я. Сразу было видно, что у руля старушка. Во-первых, напористая, говорить начала первая и представлять тоже всех начала по очереди. Она только на секунду вытащила свою корочку, как будто подтверждение документом унижало саму суть её существования. В душе я ужасался, ну и терпят же у неё дети наверняка! – Людмила Прокофьевна, председательница комиссии. Это Пётр Николаевич, он санинспектор. А это – Владислав, детский психолог. Работает по новейшим методам. Владислав может ещё и не дорос до того, чтобы называть его по отчеству, но был так представлен, как будто детский психолог нужен мне. Естественно, я понимал, зачем он пришёл, но в моменте ощутил такое дикое отторжение ко всему происходящему, что возможно было лучше находиться сейчас на поминках. Мысль была секундная, но была же. Нехотя я их впустил. Жирный санинструктор начал свою проверку сразу от дверей, взял в руки мой половой коврик. Хоть перчатки перед этим надел. Ну блин, если проверка будет прям такая, то я по санпину вряд ли пройду. Остаётся надеяться на холестерин в крови нашего друга и банальную невозможность дотянуться до всех проблемных мест короткими ручонками. Женщина целенаправленно пошла, точнее, уже оказалась на кухне. – Мы с Владиславом проведём с вами беседу для выяснения психологических особенностей. Детям надо расти в здоровой атмосфере. Я чуть не плюнул ей в лицо – сама понимаешь, что говоришь, или просто транслируешь за Владиславом? Мне было понятно, что у Людмилы Прокофьевны вообще свои представления о "здоровой атмосфере" и проч., она просто хотела в очередной раз пояснить, кто хозяин над собаками. И от кого сильнее всего зависит моя судьба. Владислав нелепо подогнул длинные ноги и оказался прямо напротив меня. Может он пытался создать между нами доверительный контакт, но от его слащавого лица становилось только гаже. Я настроился на всякие говняные вопросы. Они точно будут выводить меня из себя, они хотят, чтобы я провалился. По итогу смотрели друг на друга, как два дебила. И в тот самый момент, когда мой скучающий взгляд прицепился в конце концов к мухе, я увидел на подоконнике пепельницу. Это провал, полный пиздец. Пепельница была во-первых, грязная, во-вторых, наглядно сообщала, что в квартире курят, в-третьих, находилась прямо за спиной Людмилы Прокофьевны. И мне просто до соплей было необходимо убрать такую жёсткую улику, да хоть в окно выкинуть. Я уже собирался привстать, якобы за чаем для гостей или типа того, но тут Владислав вспомнил, что у него есть работа и приступил к допросу с пристрастием. Он наклонил голову, как томная девица и голос у него оказался ещё смазливее, чем внешность. – Думайте об этом не как о проверке, Андрей. Дети.. Дети – они же цветы нашей жизни, и если позволите мне маленький каламбур, то должны быть и садовники, которые следят за тем.. хм.. чтобы они.. хм.. росли в хороших клумбах. О, да я смотрю, Владислав, ты прям король сравнений. Хочется ему быть садоводом, пожалуйста, только я вообще не понял, к чему это сейчас было. Хата моя теперь клумба, окей. Он замолчал, очевидно, ждал от меня какую-то фантастическую реакцию, но я только бровь приподнял. Так мы ещё какое-то время смотрели друг на друга, поэтому я предпринял новую попытку поползновения к пепельнице. – Может, чаю? – Да, чай – очень успокаивающий напиток, и я понимаю, почему вы прибегли именно к такому способу, но. Но у меня есть к вам пару вопросов. После смерти сестры, биологической матери детей, этилосодержащими напитками злоупотребляли? Все по-разному справляются с таким большим стрессом, и если у вас есть такая проблема, то у меня есть возможность направить вас в одно сообщество.. – Не выпиваю. Может быть вышло грубовато, но я настолько ахуел! Да, не отрицаю, это нормальный вопрос в таких случаях, но я не оценил. У меня тупо не было времени на то, чтобы себя жалеть, поэтому я оскорбился до глубины души, но постарался сохранить лицо каменной статуи. Людмила даже ноздрёй не повела, наверное, очень гордилась новыми методами. – Это замечательно! Может быть, вы ищите себя? Общаетесь же с девушками? Ваш молодой возраст.. – Я никого не вожу в квартиру с целью соития, если вы об этом. Мы с соседом живём, уважаем так сказать, личное пространство друг друга. – А с соседом близко знакомы? – Не наркоман и не пьёт. Он староста группы. Достаточно ответственный. – Как вы считаете, приемлимы ли телесные наказания? – Нет. – А если ребёнок разобьёт или сломает или разорвёт что-то особенно ценное, документы, например? – Всё ещё нет. Так я потихоньку перебирался к несчастному подоконнику. Владислав – не психолог. За всё время он толком ничего важного не спросил. И когда я сунул пепельницу за батарею и выдохнул, в воздухе материализовался Пётр, ёб твою мать, Николаевич. В руках он держал старый презерватив. Явно не свой. – Извините, молодой человек, а.. Мой мозг так заработал, что может даже загудел. Владислав уже повернулся на меня с прискорбным взглядом, типа, обманул я его по поводу соития. А мне надо было очень быстро раскидать вопрос, ну так же гладко шли! Я замялся, а потом резко выдал: – Как хорошо, что вы нашли мою перетяжку для оконных ручек! После этого я очень быстро забрал у ошалевшего Петра Николаевича резинку и уверенно сунул её в карман брюк. Эх, а я же их стирал.. Мой неожиданный выпад произвёл прямо таки фурор среди членов комисси, не иначе. Кухню, кстати, уже никто не досматривал, видимо, побоялись. Владислав задал мне ещё дохуя бесполезных вопросов, и к концу я думал, что тут-то мне и сообщат вердикт, но огорошила Людмила Прокофьевна. Наверное, ей тупо в кайф издеваться над людьми. – Ну что ж, на сегодня всё. Ждите, вам сообщат. Надо сначала заполнить отчётность. У меня сразу челюсть выпала, я даже среагировать не успел. А эта бабка только насмешливо мне кивнула и тут я понял, что ничего я не спрятал пепельницу, она стоит как стояла, вот настолько презик занял последние клетки мозга. Захотелось обплевать их всех, только зря заварку тратил.