Обещание, данное в темноте

850 год, штаб Разведкорпуса, округ Трост. Утро после суда выдалось таким же серым, как и все предыдущие в этом проклятом месте. Мелкая, въедливая морось сеялась с низкого неба, затянутого рваными облаками, и барабанила по черепичным крышам, по утоптанной земле плаца, по плечам солдат, выстроившихся для построения. Ветер, пахнущий сыростью и приближающейся осенью, забирался под воротники, заставляя ёжиться даже самых закалённых. В такие дни Трост казался особенно унылым — серые стены, серая брусчатка, серые лица. Даже зелень редких деревьев, посаженных вдоль казарм, выглядела пожухлой и безжизненной, словно сама природа смирилась с тем, что в этом городе нет места живому. Рина стояла в заднем ряду, среди офицеров, чей статус был таким же неопределённым, как и её собственный. Прикомандированные, временные, чужие. Она не пыталась слиться с толпой — это было невозможно при её репутации, — но и не лезла на глаза. Просто стояла, выпрямив спину, и смотрела прямо перед собой, на затылок стоящего впереди солдата. Его волосы были сальными, на воротнике темнело пятно — то ли грязь, то ли застарелая кровь. Она отметила это машинально, без осуждения. В Разведкорпусе у людей были заботы поважнее, чем стирка. Смерть не ждала, пока ты приведёшь себя в порядок. Эрвин взошёл на дощатый помост — прямой, собранный, с тем самым выражением лица, которое ничего не выражало и одновременно говорило слишком много. Он умел так смотреть: вроде бы на всех сразу, а вроде бы и сквозь. Рина знала этот взгляд. Сама пользовалась им годами. Это был взгляд человека, который давно перестал делить мир на хороших и плохих, а видел только полезных и бесполезных. И сейчас он смотрел на неё — она чувствовала это кожей, даже не поднимая глаз. — Приказом главнокомандующего Дариуса Закклая, — начал он, и его голос, усиленный акустикой двора, разнёсся над рядами, не допуская возражений, — наблюдатель от штаба Рина Чёрч остаётся в расположении Разведкорпуса на неопределённый срок для продолжения оценки эффективности наших операций и взаимодействия с подразделениями. По шеренгам прошёл шёпот. Солдаты косились на неё, и во взглядах этих можно было прочесть всё: глухую подозрительность, брезгливый страх, праздное любопытство, а у некоторых — откровенную неприязнь. Рина не реагировала. Она научилась этому давно — быть невидимой, даже когда на тебя смотрят десятки глаз. Это был её щит, её броня, её способ выживать в мире, где доверие стоило дороже жизни. И где она сама давно перестала понимать, кому можно доверять, а кому нет. После роспуска строя её догнала Ханджи. Исследовательница выглядела как всегда — волосы торчали в разные стороны, будто она только что вылезла из гущи какого-то эксперимента, на щеке красовалось пятно сажи, а очки сидели криво. Но в её глазах, обычно горящих восторженным безумием, сегодня читалось что-то иное. Собранность. Сосредоточенность. Та самая, которая появлялась у неё только перед важными открытиями или перед катастрофами. — Рина. — Голос Ханджи прозвучал ровно, без обычной лихорадочной скороговорки. — Эрвин ждёт тебя. Сейчас. — Зачем? — Не сказал. — Ханджи поправила очки, и стёкла на мгновение поймали тусклый свет, скрыв её выражение. — Но он не в духе. Даже по его меркам. А по его меркам «не в духе» — это когда он не улыбается той самой улыбкой, от которой у всех мороз по коже. Рина кивнула и зашагала к главному корпусу. Ханджи двинулась рядом, и несколько минут они шли в тишине. Это было необычно — обычно исследовательница заполняла любую паузу щебетанием о титанах, экспериментах, новых теориях. Сегодня она молчала, и это молчание говорило громче любых слов. Рина чувствовала, как Ханджи хочет что-то сказать, но не решается — и это было настолько не в её характере, что тревога, уже поселившаяся внутри, стала только сильнее. У самой двери кабинета Ханджи вдруг остановилась и, понизив голос, сказала: — Знаешь, что я поняла за эти годы? Эрвин никогда не делает ничего просто так. Если он хочет тебя видеть — значит, ты ему зачем-то нужна. Не как человек. Как деталь в его великом плане. Это не плохо и не хорошо — это просто факт. Он так устроен. Он видит не людей, а возможности. И сейчас он видит возможность в тебе. Просто... будь готова к тому, что он попытается тебя использовать. И реши заранее, насколько ты готова ему это позволить. Потому что если ты не решишь сама — он решит за тебя. Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа. Рина смотрела ей в спину и думала о том, что Ханджи, при всей своей кажущейся безумности, была, возможно, самым проницательным человеком в этом штабе. Она видела людей насквозь — просто не всегда считала нужным это показывать. И её слова были не просто предупреждением. Это была забота. Неуклюжая, замаскированная под деловой совет, но забота. И от этого становилось только тревожнее — потому что если даже Ханджи начала за неё волноваться, значит, дело действительно серьёзное. Рина толкнула тяжёлую дверь и вошла. Кабинет Эрвина был всё тем же — аскетичным, функциональным, лишённым любых признаков личного пространства. Рина иногда думала: а есть ли у Эрвина Смита что-то за пределами этого кабинета? Какие-то привязанности, слабости, желания, не связанные с его великим планом? Или он давно выжег в себе всё лишнее, оставив только голую функцию? И если так — то чем он тогда отличается от титанов, которые тоже просто выполняют свою функцию, не задумываясь о смысле? Командующий сидел за столом и не поднял головы, когда она вошла. Он просматривал какой-то документ, делая пометки на полях острым, как игла, пером. Скрип пера по бумаге был единственным звуком в комнате. Рина остановилась у двери и стала ждать. Она знала этот приём — заставить посетителя томиться в неизвестности, чтобы выбить из равновесия. Сама использовала его не раз. Но сейчас она чувствовала, как внутри закипает раздражение. Не из-за ожидания — из-за того, что он снова играл с ней, даже не считая нужным это скрывать. Прошла минута. Две. Три. Эрвин наконец отложил перо, поднял глаза и посмотрел на неё. Он смотрел так, будто видел не человека, а деталь сложного механизма, которую нужно установить на правильное место. И в этом взгляде не было ни враждебности, ни симпатии — только холодный, расчётливый интерес. — Садись, — сказал он, кивая на стул. Она села. Стул был жёстким, неудобным — ещё одна деталь, призванная держать посетителя в напряжении. Рина отметила это и мысленно усмехнулась. Он просчитывал каждую мелочь. Даже мебель в его кабинете работала на него. — Ты знаешь, почему Закклай оставил тебя здесь? — начал Эрвин без предисловий. — Чтобы я наблюдала за вами и докладывала ему. — Верно. Но это только половина правды. — Он откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок. — Закклай — старый лис. Он никогда не ставит на одну лошадь. Ты здесь не только для наблюдения. Ты здесь для того, чтобы в нужный момент стать рычагом давления. На меня. На Леви. На весь Разведкорпус. Ты это понимаешь? Рина молчала. С того самого момента, как Ри получила приказ остаться, она знала, что Закклай не просто так держит её здесь. Она была его страховкой. Его козырем в рукаве. И когда придёт время, он вытащит этот козырь, не задумываясь о том, что будет с ней самой. — Я не буду просить тебя выбирать сторону, — продолжил Эрвин, и его голос стал тише, интимнее. — Это бессмысленно. Ты уже выбрала — выживать. И я тебя не осуждаю. Каждый выживает как может. Но я хочу предложить тебе кое-что иное. Не сделку. Скорее... инвестицию. Она приподняла бровь. Он подался вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Искренность? Или очень хорошая её имитация. — Ты умна. Опасна. Умеешь читать людей и скрывать свои мысли. Такие, как ты, либо становятся врагами, либо ценными союзниками. Я предпочитаю второе. Поэтому я даю тебе доступ к информации, к совещаниям, к допросам. Не потому что доверяю. Потому что хочу, чтобы ты увидела: Разведкорпус — это не просто кучка самоубийц, которые рвутся за стены. Мы — единственная сила, которая пытается понять, что происходит на самом деле. И если ты действительно умна, ты рано или поздно поймёшь, что твои интересы и наши... могут совпасть. Он замолчал, давая ей время переварить. Рина смотрела на него и думала: он говорил правду. Не всю — Эрвин Смит никогда не говорит всей правды, — но правду. Он действительно верил в то, что говорил. И это делало его опаснее любого лжеца. Потому что человек, который верит в свою правоту, не остановится ни перед чем. — Что вы хотите взамен? — спросила она. — Пока — ничего. Просто будь рядом. Смотри. Слушай. Думай. Когда придёт время, я попрошу тебя об одолжении. О выборе. — Каком выборе? — Узнаешь, когда придёт время. — Он чуть заметно улыбнулся, и эта улыбка была холоднее, чем его обычное непроницаемое выражение. — Скажу только, что он будет связан с теми, кто тебе дорог. Или станет дорог. Рина почувствовала, как внутри всё перевернулось, сердце на мгновение остановилось. Он знал. Знал о Кенни. Знал о том, что она связана долгом. И он использовал это — не угрожая, а просто давая понять, что осведомлён. Это было страшнее любых угроз. Она встала и направилась к двери. У самого порога остановилась. — Вы сказали, что я выбрала выживать. Это правда. Но выживать можно по-разному. Можно — как крыса в подвале, забившись в угол и дрожа от каждого шороха. А можно — как волк, который сам выбирает, на кого охотиться. Я ещё не решила, кто я. Но когда решу — вы узнаете. И, возможно, пожалеете, что дали мне этот выбор. Ри вышла, не дожидаясь ответа. Спина была прямой, шаг — ровным. Но внутри всё дрожало. Она впервые за долгое время сказала вслух то, что крутилось в голове месяцами. И от этого было страшно. И одновременно — освобождающе. Словно она наконец призналась себе в том, что давно знала: она больше не хочет быть в клетке, оставаясь на воле, но без свободы. Она хочет быть игроком. Даже если пока не знает, как им стать. Допрос пастора Ника проходил в небольшой комнате в дальнем крыле штаба. Обстановка была спартанской: голые каменные стены, низкий сводчатый потолок, одинокая масляная лампа, два стула. Воздух здесь был сухим и спёртым, пахло пылью и старым пергаментом — раньше это помещение служило архивом. На стенах ещё остались следы от стеллажей — тёмные прямоугольники на выцветшем камне, словно призраки исчезнувшей мебели. Пастор Ник сидел на стуле напротив Ханджи. Его запястья были свободны — наручники сняли по распоряжению самой исследовательницы. Она считала, что добровольное сотрудничество даёт больше, чем принуждение, и в случае с фанатиками это часто работало. Ник держался неестественно прямо, с тем особенным достоинством, какое бывает у людей, готовых принять мученическую смерть за свои убеждения. Высокий лоб, плотно сжатые губы, глубоко посаженные глаза, в которых тлел огонь веры — не слепой, а какой-то обречённой. Словно он давно знал, что этот день настанет, и готовился к нему. Сутана священника была измята и испачкана, на подоле темнело пятно — видимо, задел что-то в подвале, — но он, казалось, не замечал этого. Или не считал важным. Его мысли были далеко отсюда — возможно, в тех самых стенах, внутри которых спали титаны. Ханджи сидела напротив, положив ногу на ногу, и говорила негромко, почти доверительно. Никакой истерики. Никакого крика. Только спокойная, въедливая настойчивость учёного, который пытается понять сложный феномен. Рина знала эту её сторону — мало кто видел Ханджи такой, но именно в эти моменты она была наиболее опасна. Не как враг — как исследователь, который не отступится, пока не получит ответ. Её спокойствие было страшнее любого гнева, потому что оно означало: она уже всё для себя решила и теперь просто методично идёт к цели. — Вы знали, пастор, — произнесла она, и её голос звучал почти мягко. — Знали, что стены сделаны из титанов. Знали и молчали. Я не осуждаю вас — я пытаюсь понять. Что заставило вас хранить эту тайну? Страх? Вера? Приказ? Ник молчал, глядя в точку где-то над её плечом. Его лицо было спокойным, но Рина видела, как напряглись мышцы на его шее — единственный признак того, что внутри него происходит борьба. — Я много думала о вас этой ночью, — продолжила Ханджи, и в её тоне не было ни сарказма, ни издёвки. — О вашей вере. О вашей церкви. Вы ведь искренне верите, что стены — дар богов, защищающий человечество. Я права? Ник чуть заметно дёрнул головой — не кивок, но и не отрицание. — И когда вы увидели титана в стене Стохесса... что вы почувствовали? Ужас? Благоговение? Или, может быть, облегчение? Облегчение от того, что тайна, которую вы носили в себе столько лет, наконец перестала быть только вашей ношей? Рина стояла в углу и наблюдала. Она видела, как Ханджи работает — не давит, не угрожает, а методично, слой за слоем, снимает защиту. Она не атаковала Ника — она пыталась его понять. И это, как ни странно, действовало на священника сильнее любых угроз. Леви стоял у двери, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но Рина заметила, как он чуть склонил голову, вслушиваясь в слова Ханджи. Он не вмешивался — просто присутствовал, и этого присутствия было достаточно, чтобы воздух в комнате стал плотнее. Рина знала, почему Эрвин отправил его сюда. Не для охраны. Для давления. Одно присутствие капитана Леви действовало на допрашиваемых сильнее любых угроз. Он ничего не делал — просто стоял и смотрел. И этого было достаточно. — Я дал обет, — вымолвил Ник наконец. Его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Обет молчания. Нарушить его — значит предать всё, во что я верю. — Я понимаю, — кивнула Ханджи, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Правда, понимаю. Сама служу истине, какой бы горькой она ни была. Но скажите мне, пастор: ваша вера требует, чтобы вы защищали стены или людей, которые за ними живут? Ник поднял глаза и встретился с ней взглядом. Впервые за всё время допроса в его лице что-то дрогнуло — не страх, не гнев, а глубокая, застарелая боль. Такая боль бывает у людей, которые долго убеждали себя в чём-то, а теперь увидели, что их вера стоит на песке. — Стены и есть люди, — прошептал он. — Они — наша защита. Наш оплот. Без них мы ничто. — Стены — это титаны, — мягко поправила Ханджи. — А титаны пожирают людей. Вы видите противоречие? Ник опустил голову. Его плечи дрогнули — почти незаметно, но Рина уловила. В этот момент он напомнил ей сломанную куклу, которую поставили на полку и забыли. — Я не могу, — выдохнул он. — Не могу ответить. Пока не могу. Ханджи помолчала, изучая его. Потом кивнула — медленно, словно принимая взвешенное решение. — Хорошо. Время у вас будет. Но не бесконечно. Подумайте о том, что я сказала. О людях. О том, кого вы на самом деле защищаете. Она поднялась и вышла из комнаты. Леви отлепился от косяка и последовал за ней, но у двери задержался на мгновение и бросил через плечо: «Не задерживайся». И исчез в коридоре. Рина осталась наедине с Ником. Она подошла ближе, остановилась в паре шагов. Ник поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах промелькнуло узнавание — не враждебное, но насторожённое. Так смотрят на старого знакомого, с которым вас связывает не дружба, а общая тайна. Или общая вина. — Рина Чёрч, тень, жаждущая света, — произнёс он. — Я слышал, ты теперь правая рука главнокомандующего. Далеко же ты забралась из наших подземелий. — Ты тоже, — ответила она. — Из грязных туннелей в советники церкви Стен. Неплохой скачок для мальчишки, который когда-то воровал хлеб на нижних уровнях. Ты всё ещё веришь, что стены защищают? Ник усмехнулся. Его усмешка была похожа на трещину в камне: вроде бы и есть, а ничего не меняет. — А ты всё ещё думаешь, что бежишь от того, что внутри них? Мы оба знаем, как устроен этот мир, Рина. Одни рождаются наверху и никогда не узнают, что такое голод. Другие — внизу, и всю жизнь карабкаются, срывая ногти, только чтобы увидеть солнце. Ты карабкалась. Я карабкался. Мы оба выжили. Вопрос только в том, какую цену заплатили. — И какую цену заплатил ты? Он долго молчал, глядя в пустоту. Рина видела, как его пальцы, лежащие на коленях, чуть подрагивают. — Моя душа. Я отдал её за веру, которая оказалась ложью. И теперь у меня ничего не осталось. Только стены. Только титаны внутри них. Только знание, которое я не могу никому передать, потому что оно убьёт всех, кто его услышит. Все тайны имеют свою плату. Я верил, что стены священны. Что они — дар богов, защищающий человечество от зла. Что моя миссия — хранить эту тайну, чего бы это ни стоило. А потом я увидел титана в стене Стохесса. Своими глазами. И понял: всё, во что я верил, — ложь. Стены не священны. Они — чудовища. Такие же, как те, что пожирают людей за их пределами. И я... я не знаю, как с этим жить. Рина смотрела на него и видела сломленного человека, который посвятил жизнь тому, что оказалось иллюзией. И это было страшно — потому что она сама стояла на том же краю. Её вера в выживание, в то, что она сама контролирует свою жизнь, — что, если и это окажется ложью? — Ты сказал, что я — тень, которая жаждет света, — произнесла она. — Что ты имел в виду? Ник поднял на неё глаза, и в них было что-то, чего она не ожидала. Понимание. — Ты выжила, Рина. Выбралась из Подземного города, получила власть, статус, защиту. Ты добилась всего, о чём мечтала там, внизу. Но тебе всё равно чего-то не хватает. Ты смотришь на этих людей — на солдат Разведкорпуса, на их командиров, — и чувствуешь что-то, чего не можешь назвать. Не зависть. Не восхищение. Скорее... голод. Голод по чему-то настоящему. По смыслу, который ты потеряла, когда умер твой брат. Я прав? Ри почувствовала, как внутри всё сжалось. Он попал в точку. В ту самую, которую она старательно прятала даже от себя. — Ты не знаешь меня, — сказала она. — Я знаю таких, как ты. Я сам такой. Мы оба — продукты самого гиблого города. Мы научились выживать, врать, убивать, притворяться. Мы носим маски так долго, что уже не помним, какие мы под ними. И мы оба ищем что-то, что вернёт нам... не знаю. Себя? Того человека, которым мы могли бы стать, если бы родились наверху? Он замолчал. Рина тоже. В комнате было тихо, только капли дождя стучали по отливу за окном. Ритмичный, монотонный звук, похожий на биение сердца. — Что мне делать? — спросила она наконец, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Ник покачал головой. — Не знаю. Я не пророк, Рина. Я просто старый дурак, который поверил в ложь и теперь расплачивается за это. Но я скажу тебе то, что понял слишком поздно: правда не освобождает. Она только крепче затягивает оковы. Но жить во лжи — ещё хуже. Потому что однажды ты просыпаешься и понимаешь, что не знаешь, кто ты. И это — самое страшное. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Рина постояла ещё несколько секунд, потом развернулась и вышла. В коридоре она остановилась, прислонившись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Она думала о его словах. «Голод по чему-то настоящему». «Мы носим маски так долго, что уже не помним, какие мы под ними». «Жить во лжи — ещё хуже». Он был прав. Во всём. И от этого становилось только страшнее. Потому что если она снимет маску — что останется? Кто она без своей лжи, без своих тайн, без своего вечного притворства? Она не знала. И это пугало больше, чем титаны, больше, чем Дамиан, больше, чем сама смерть. Вечер застал её на плацу. Дождь наконец прекратился, и небо расчистилось, явив бледную, ущербную луну. Воздух был холодным и чистым, пах мокрой землёй и чем-то ещё — может быть, приближающейся зимой. Рина стояла, задрав голову, и смотрела на звёзды. В Подземном городе звёзд не было. Только вечная, давящая темнота, прорезаемая редкими масляными фонарями. Когда она впервые вышла на поверхность, звёзды показались ей насмешкой — такие далёкие, такие равнодушные. Они были там всегда, пока она гнила внизу, и им не было до неё никакого дела. Теперь она смотрела на них иначе. Не как на насмешку — как на молчаливых свидетелей. Они видели всё: рождение и смерть, войны и перемирия, любовь и предательство. И они молчали. Может быть, в этом и была их мудрость. Может быть, истина не в том, чтобы найти ответы, а в том, чтобы научиться жить без них. Сзади послышались шаги — лёгкие, почти неслышные, крадущиеся. Она узнала их сразу. Так ходил только один человек. Леви остановился рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он ничего не сказал, просто встал и тоже посмотрел на небо. Рина покосилась на него. Капитан был без кителя, в простой рубашке с закатанными рукавами, несмотря на холод. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в лунном свете черты казались острее, резче, словно вырезанными из камня. Он держал кружку за ободок, а не за ручку — ещё одна привычка, оставшаяся с Подземного города. — Не спится? — спросила она. — Тц. — Он чуть повёл плечом. — Ты тоже не спишь. Стоишь тут, мёрзнешь. Глупо. Могла бы просто в окно смотреть. Теплее. — Мне нравится смотреть на звёзды. В окне не видно всего неба. Только кусок. Леви хмыкнул. — В Подземном городе и куска не было. Так что не жалуйся. — Я не жалуюсь. Просто... смотрю. Он помолчал, глядя в небо. Потом сказал, и его голос был тише обычного: — Когда я впервые вышёл на поверхность, звёзды показались мне... лишними. Как украшение на грязной стене. Смотрел и думал: зачем они? Какой в них смысл? Тратил время, пялился, а потом понял: смысл не в них. Смысл в том, что мы можем их видеть. Значит, мы выбрались. Значит, мы ещё живы. Этого достаточно. — Достаточно для чего? — Для всего. — Он повернул голову и посмотрел на неё. Взгляд был прямым, изучающим, но в нём не было холода. — Я видел, как ты вышла. Бледная, как смерть. Что он тебе сказал? Рина помолчала, подбирая слова. — Сказал, что жить во лжи — страшно, но правда не освобождает. Только крепче затягивает оковы. Леви долго молчал. Они стояли рядом и смотрели на звёзды. Молчание было не напряжённым, а почти уютным — как старое, разношенное пальто, которое греет не тканью, а памятью. Потом отхлебнул из кружки и сказал: — Он прав. И не прав одновременно. — В чём? — В том, что правда не освобождает. Это верно. Правда — она как нож. Может защитить, а может убить. Смотря как использовать. Но жить во лжи... — Он покачал головой. — Это не жизнь. Это выживание. Ты это и сама знаешь. — Думаю, я его понимаю. — Понимаешь? — Я тоже отдала кое-что за выживание. Не душу — свободу. И теперь не знаю, можно ли её вернуть. — Свобода — это не то, что можно отдать или вернуть. Это то, что ты выбираешь каждый день. Каждое утро, когда просыпаешься и решаешь: сегодня я буду жить так, как хочу, или так, как от меня ждут. Ты уже выбрала. Ты здесь. Стоишь, смотришь на звёзды. Дышишь. Это и есть свобода. Остальное — детали. Она усмехнулась. — С каких пор ты стал философом, капитан? — С тех пор, как ты начала задавать дурацкие вопросы. — Он бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на иронию. — Кто-то же должен на них отвечать. — И как, получается? Он ничего не ответил, но Рина видела, как чуть расслабились его плечи — едва заметно. — Завтра тренировка с новобранцами, — сказал он, меняя тему. — Приходи. Посмотришь. Может, кого-то узнаешь. — В каком смысле? — В прямом. Ты хорошо читаешь людей. Лучше, чем многие. Посмотри на них и скажи, кто выживет, а кто сдохнет в первой же вылазке. Мне нужно знать, на кого тратить время. Она кивнула. Леви развернулся и пошёл к казармам, но через несколько шагов остановился и, не оборачиваясь, бросил: — И надень что-нибудь потеплее. Завтра будет холодно. Замёрзнешь — будешь сопливить на плацу. Это мерзко. И исчез в темноте. Рина смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то теплеет. От его заботы, замаскированной под ворчание. Он не умел иначе. Но она научилась читать между строк. Наутро небо прояснилось, и на плацу собралось пополнение. Рина стояла вместе с другими офицерами и смотрела, как выстраиваются молодые солдаты из 104-го кадетского корпуса, приписанные к Разведкорпусу. Все они прибыли сюда одновременно с Эреном, Микасой и Армином — просто раньше Рина не сталкивалась с ними так близко. Теперь, когда Эрвин официально ввёл её в оперативный состав, она впервые разглядывала их вблизи. Их было много — больше, чем она ожидала. Молодые, взволнованные, пытающиеся выглядеть храбрыми. Некоторые дрожали — то ли от холода, то ли от страха. Она скользила по их лицам, выхватывая детали и делая мысленные пометки. Это было похоже на чтение книги, написанной на незнакомом языке: вроде бы буквы знакомые, а смысл ускользает. Но она училась. Вот светловолосая девушка с огромными голубыми глазами и робкой улыбкой, словно извиняющейся за сам факт своего существования, — Криста Ленц. Рина слышала о ней: тихая, добрая, слишком хорошая для этого места. В ней было что-то хрупкое, надломленное, но не сломанное. Так выглядят люди, которые прошли через ад и выжили, но заплатили за это частью себя. Рядом с ней держалась другая — высокая, с резкими чертами лица и веснушками на скулах. Имир. Эта смотрела на мир с вызовом, будто заранее ожидала удара и готовилась дать сдачи. Между ними чувствовалась странная, почти осязаемая связь — Имир всё время оказывалась между Кристой и остальными, словно живой щит, и её взгляд, обращённый на Кристу, на миг смягчался, становился почти нежным. Рина отметила это. Такая связь — это и сила, и слабость. Сила, потому что они будут защищать друг друга до конца. Слабость, потому что враг может использовать одну, чтобы сломать другую. Чуть в стороне переминалась девушка с каштановыми волосами, стянутыми в небрежный хвост, и голодным блеском в глазах, которые жадно обшаривали окрестности. Саша Браус. Рина слышала, как Ханджи смеялась, рассказывая, что эта девушка украла картошку на кухне и съела её сырой, а потом честно призналась, потому что не умела врать. Странное сочетание — животный инстинкт выживания и кристальная честность. Такие либо быстро умирают, либо становятся легендами. Рядом с ней — невысокий парень с вечно удивлённым выражением лица. Конни Спрингер. Он казался проще, приземлённее, но в его глазах Рина заметила искру — не интеллекта, а какой-то цепкой, житейской смекалки. Такие выживают не благодаря силе, а благодаря умению приспосабливаться. Жан Кирштейн держался особняком, скрестив руки на груди, и всем своим видом показывал, что оказался здесь не по своей воле. Высокий, светловолосый, с острыми, как у хорька, чертами лица. Он старался выглядеть уверенным, но Рина видела, как его взгляд то и дело возвращается к Микасе, застывшей поодаль. Не просто интерес — что-то более сложное. Смесь восхищения, зависти и глухого раздражения. Он хотел быть таким же сильным, таким же несгибаемым, но не знал как. И это его бесило. Райнер Браун и Бертольд Гувер стояли плечом к плечу. Высокие, крепкие, спокойные. Райнер что-то негромко говорил Бертольду, и тот кивал, не поднимая глаз. На первый взгляд — обычные солдаты, разве что более дисциплинированные, чем остальные. Но что-то в их осанке, в том, как Райнер почти незаметно загораживал Бертольда от чужих взглядов, заставило Рину задержать на них внимание. Она не могла сформулировать, что именно её насторожило. Просто внутренний радар, настроенный на ложь, встрепенулся. Она запомнила это. Эрвин вышел вперёд и произнёс короткую речь — о долге, о чести, о том, что Разведкорпус это не просто служба, а призвание. Слова были правильные, но Рина слышала их столько раз, что они уже не имели смысла. Новобранцы слушали, затаив дыхание. Кто-то смотрел с восторгом, кто-то — с плохо скрываемым ужасом. Она изучала их и думала о том, что сказал Леви: «Скажи, кто выживет, а кто сдохнет». Она не знала. Смерть была непредсказуема. Но кое-что она видела уже сейчас. Криста выживет — не потому что сильная, а потому что Имир не даст ей умереть. Саша выживет — потому что её инстинкты острее, чем у других. Жан... Жан либо сломается, либо станет одним из лучших. Середины не будет. А Райнер и Бертольд... с ними было что-то не так. Что-то, чего она пока не понимала. Но интуиция, отточенная годами лжи и предательств, кричала: эти двое опасны. Опаснее, чем кажутся. После построения к ней подошёл Эрвин. Он остановился рядом, но смотрел не на неё — на расходящихся новобранцев. — Твоё мнение? — спросил он. — Обычные дети. Испуганные, но пытаются казаться смелыми. Через месяц станет ясно, кто выживет. — А Райнер Браун и Бертольд Гувер? Она чуть заметно напряглась, но не показала этого. — А что с ними? — Ты смотрела на них дольше, чем на остальных. Почему? Рина помолчала, подбирая слова. — Не знаю. Что-то в них не сходится. Слишком спокойные для новобранцев. Слишком цельные. Как будто знают что-то, чего не знают другие. Или притворяются теми, кем не являются. Эрвин кивнул, будто ожидал именно такого ответа. — Продолжай наблюдать. Мне важно твоё мнение. — Он помолчал, потом добавил, понизив голос: — И, Рина... будь осторожна. В этих стенах у каждого есть свои секреты. Даже у тех, кто кажется самым безобидным. Он ушёл. Рина смотрела ему в спину и думала: он знает больше, чем говорит. Всегда знает. И использует её, как использует всех. Но впервые она не чувствовала раздражения. Только усталость. И странное, неожиданное принятие. Да, он её использует. Но и она использует его. Они оба — игроки за одним столом. Вопрос только в том, кто сделает первый ход. И кто заплатит за этот ход самую высокую цену. Вечером, вернувшись в свою комнату, она обнаружила на тумбочке два письма. Кто-то подбросил их, пока она была на плацу. Замок не был взломан — значит, у отправителя был ключ. Или доступ к ключам. Это означало только одно: у Дамиана и Закклая были свои люди внутри штаба. И они знали, где её комната. Знали её расписание. Знали, когда она уходит и когда возвращается. Она была под колпаком, и это чувство — липкое, отвратительное — заставило её сжать кулаки. Первое письмо — от Закклая. Плотная бумага, сургучная печать. Короткий текст, написанный каллиграфическим почерком: «Оставайся на месте. Наблюдай за Эрвином. Докладывай о каждом его шаге. Особый интерес — новобранцы. Кто из них может быть полезен? Кто — опасен? Жду отчёта через три дня. З.» Она перечитала дважды. «Особый интерес — новобранцы». Закклай хотел знать, кого можно перевербовать, а кого — убрать. Он вёл свою игру, и она была в ней пешкой. Маленькой, полезной, но пешкой. Второе письмо — без подписи, на дешёвой бумаге. Почерк Дамиана она узнала сразу: «Твоя ложь в Стохессе не забыта. Кенни поручился за тебя головой. Отрабатывай. Мне нужна информация о пасторе Нике. Что он знает? Почему молчит? И главное — кто работал вместе с Энни Леонхарт? Не заставляй меня напоминать о долгах». Рина сжала письмо в кулаке. Бумага смялась, хрустнула. Кенни поручился за неё. Поставил на кон собственную жизнь против её обмана. И теперь Дамиан давил на неё, зная, что она не рискнёт единственным человеком, который называл её «своей». Он держал её на крючке, и крючок этот был вонзён глубоко. Она подошла к окну, достала спички. Чиркнула. Огонёк лизнул край письма от Закклая, потом перекинулся на записку от Дамиана. Бумага скручивалась, чернела, рассыпалась пеплом, который она стряхнула в пустую кружку. Рина перевела взгляд на тёмное небо за окном и думала о том, что Эрвин использует её, Закклай использует её, Дамиан использует её. Все видят в ней инструмент. Никто не видит человека. Да она и сама давно перестала его видеть. Но сегодня, глядя на новобранцев — на Кристу, которая улыбалась, несмотря ни на что, на Имир, которая защищала её, сама того не осознавая, на Сашу, которая смотрела на мир с голодным любопытством, — она почувствовала что-то, чему не могла дать имя. Не надежду. Не зависть. Скорее, смутное воспоминание о той, какой она была до того, как мир сломал её. До того, как она научилась врать, глядя в глаза. До того, как выживание стало единственной целью. Она затушила спичку и выбросила окурок в окно. Завтра будет новый день. И она встретит его так же, как встречала все предыдущие. Но что-то уже изменилось. Трещина в броне стала шире. И она не знала, радоваться этому или бояться. Ночь опустилась на штаб быстро, по-осеннему. Рина лежала на кровати, глядя в потолок. Мысли крутились вокруг новобранцев, вокруг Ника, вокруг писем. Впервые за долгое время она чувствовала не просто усталость — растерянность. Все нити, за которые она дёргала, вдруг перепутались, и она уже не понимала, какая куда ведёт. Она всегда знала, кто она: шпионка, должница, выживальщица. Теперь она не знала. И это пугало. В дверь постучали — коротко, два раза. Она села. — Войдите. На пороге стоял Леви. Без кителя, в простой рубашке. В одной руке — кружка, от которой поднимался пар. Он молча прошёл к столу, поставил кружку и развернулся к выходу. — Чай, — бросил он через плечо. — Ты не спала. Я видел свет. И вышел, не дожидаясь ответа. Рина смотрела на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на кружку. Чай был горячим, терпким — именно таким, как она любила. Она сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается внутри. Он заметил, что она не спит. Он принёс чай. Не сказал ни слова утешения, не спросил, что её гложет. Просто сделал то, что счёл нужным. Это было молчаливым признанием того, что она существует, что он видит её, что она не одна, даже если сама этого не хочет.