Ждет ли нас хороший конец?

Пойми меня.

Было уже позднее время, на улице зимой темнело очень рано, что все погрузилось в темень и злостный мороз, пробирающий до самых костей. Всех детей из сада забрали давно, осталась лишь одна Настасья. Ей нужно было дождаться отца, который снова пропадал на работе.  — Она трогала меня, мне было очень неприятно и страшно, но папа вернулся рано. Тетя Таисия сказала, что мы играли! Но мне эта игра не понравилась, а папа мне не поверил! — говорила маленькая девочка своим тоненьким голосом, теребя игрушечную собачку в руках, потертую от частых игр ребенка. Ее голос звучал по-детски обиженным и недовольным, но одновременно таким легким. Она еще ничего не понимала. Воспитательница детского сада сидела напротив, слушая речи совсем маленькой Настасьи и ужасаясь с каждым ее словом больше и больше. Только собираясь расспросить девочку дальше, как послышалось открывание входной двери и стук сбивающегося снега с обуви. В этот же миг в теплую прихожую ворвался морозный ветер. Это пришел Алан.  — Настасья! Собирайся, — зовет Форст Самойлову, которая тут же засияла в улыбке и вскочила со стульчика, с громким: — Папа пришел! — побежала в коридор, желая обнять отца, но от него веяло холодом. Алану пришлось отстранить от себя ребенка, дабы та не замерзла от его холодной дубленки.  Воспитательница медленно поднялась, озабоченная рассказами Самойловой. Все претензии выпадали на ее отца, который сейчас одевал свою дочь, пытаясь завязать ей нормально шарф. Та ерзала и жаловалась на то, что ткань шарфа неприятно щекотала ей шею и кололась. Алан тяжко вздохнул и все же с трудом одел ребенка, который не расставался с этой мягкой игрушкой собачки.  — Мистер Форст… мне нужно с вами поговорить, — наконец подает голос воспитатель.  Мужчина поднял на нее свой уставший взгляд и заметил эти встревоженные черты лица  женщины, которые искажались в некой ярости. Глянув на свою дочку, он легонько подтолкнул ее в спину к выходу, намекая, что та могла подождать на улице.  Как только Настасья убежала радостно на улицу, принявшись скакать по детской площадке на заднем дворе и играться в снегу, Алан убрал руки в карманы и проговорил воспитателю:  — Я Вас слушаю, только пожалуйста, давайте не долго, Анастасия на улице заболеть может, — ему самому хотелось поскорее уйти домой, да и становилось жарко в теплой одежде в помещении. Воспитательница покачала головой, скрестив руки на груди, некоторое время тупя и думая, как подойти к такой теме: — Настенька мне рассказала, что ее няня в детстве трогала… ну вы понимаете в каком плане. Почему Вы не верите своему ребенку? Мне в ПДН обратиться, или Вы решите проблему сами?  Алан удивился ее грозному тону и нападку. Тяжко вздохнув, ведь снова произошло недопонимание, Форст принял более расслабленную стойку, сам не заметив, что все время был до ужаса напряжен в плечах. — Понимаете, Настасья не моя родная дочь, — начинает говорить мужчина, который раз жалея, что дочь плела языком налево и направо, совершенно не думая о последствиях! — Я ее опекун. У нее отец и няня погибли от несчастного случая, когда ей четыре года было, а мать умерла при родах. И я знаю о ее семейной ситуации и домогательствах до их кончины, но она еще слишком мала, чтобы все это понимать, может еще забудет о том случае.  Воспитатель тут же остыла, хоть и с небольшим недоверием, но раз опекун, так еще и одиночка.. не хотелось нападать как ошалевшая. Она поразилась рассказу мужчины перед собой, истощенного от работы и быта. Как она могла не догадаться? Алан и Анастасия вообще ничем не похожи! У них даже фамилии были разные, но кто будет обращать внимание на такие детали? Ощутив прилив стыда за свои сказанные слова и предъявления без доказательств, девушка нервно кашлянула в кулак.  — Я понимаю, но я надеюсь, что Вы отвели ее к психологу, уж детки очень… ранимы и беззащитны в таком возрасте, прошу прощения за мои слова. — Все в порядке. Это все, что Вы хотели мне сказать?  — Да.  Алан кивнул на последние слова женщины, разворачиваясь и выходя из помещения детского сада. Уж про психолога он думал, но считал, что девочка очень мала для такого. Но стоило однажды посетить клинику, ее не унимающаяся гиперактивность и вечное требование внимания выводили Форста из колеи, заставляя задуматься, все ли с ребенком нормально.  Настасья уже была с головы до ног в снегу, который засыпался ей за ворот, в сапоги, капюшон и в шапку. Руки девочки мокли и замерзали сквозь перчатки, но, несмотря на это, выражение ее лица было очень довольным и радостным. Форст зыркнул на нее и прикрикнул: — Настасья! Вылезь из сугроб и пошли домой! Девочка откликнулась на свое имя и радостно побежала к отцу, попутно упав в снег из-за маленьких неуклюжих ножек. Нагнав Алана, она взяла того за палец своей ручкой и поплелась рядом, принявшись рассказывать про весь свой день: что они ели, во что играли, что им рассказала воспитательница, как дети снова что-то не поделили и ругались, как она построила большую башню из Лего, а другая девочка ее сломала. 

***

— А Настя мальчик, она с машинками играет!  — Мне мама говорила, что только мальчики в такое играют! — раздавался громкий смех детей, снова издевающихся над маленькой Самойловой, которая заигралась с каким-то мальчишкой в машинки.  Она с недовольством отшвырнула машинку и прикрикнула им, пока воспитательница отошла по делам:  — Я не мальчик!  — Мальчик, мальчик! Глупый, уродливый мальчик! — продолжает другая девочка, сжимая куколку в руках. Снова над Настасьей насмехались. Она всегда была жертвой для буллинга у девочек. Из-за сексисткого воспитания детей Самойлова подвергалась насмешкам и жестокому обращению других детишек, да даже мальчики считали ее дурой.  — Вообще-то машинки только для нас! — поддакивает мальчишка, — Вы, девчонки, в этом не разбираетесь, все куклы крашенные.  Анастасия ощущала ужасное давление вокруг себя, особенно когда ее оцепили в круг дети, которые смеялись то над ее цветом кожи, то над ее интересами, то над ее внешностью, одеждой и ‘мальчишеским’ поведением. Ее считали изгоем.  Самойлова не выдержала и расплакалась, толкнув одну девочку и убежав в комнату для дневного сна, закрывшись там и спрятавшись в угол, тихо всхлипывая и утирая слезы.  «Это все нечестно!» — думала девочка, ощущая сильную злость и несправедливость мира, в котором ее не понимали.  Воспитательница к тому времени подоспела и, увидев, что плачет другой ребенок, подбежала к нему и начала расспрашивать того. Услышав историю, в которой, конечно же, наврали, воспитательница разозлилась. Зайдя в комнату для дневного сна, она прошагала к углу, где хныкала Настасья, и резким движение выдернула ту из угла, до боли сжимая и тормоша ее руку.  — Ты почему других детей обижаешь? — грозно спрашивает воспитательница.  — Я ничего не делала! Они первые начали! — твердо отнекивалась Анастасия, заливаясь слезами и всхлипами.  — Не ври мне! Ты много раз уже врала! Сегодня отцу твоему все расскажу, — и с этими словами женщина потащила ребенка в игровую комнату, резко дергая рукой, из которой пыталась вырваться Самойлова в истерике и страхе.  Она провела Настасью к углу, поставив ее туда на всеобщее обозрение, и грубо, с командующим тоном процедила ей: — До вечера в углу стоять будешь.  Так ее и оставили до самого прихода Форста стоять в наказании, пока другие дети посмеивались с нее и шпыняли.  Уже наступил вечер, снова всё рано стемнело, за окном выл протяжный морозный ветер. Настасья была забрана самой последней, впрочем, как и всегда. Алану конечно рассказали всё, что произошло, выставили Настасью виноватой и главной задирой в детском саду, на что Форст, понятное дело, рассердился.  Усадив ребенка в машину и пристегнув ее детским ремнем, он уселся на водительское место и завел машину, принявшись выезжать из стоянки и вести по еле освещенным фонарями улицам, пока метель погружала все вокруг в непроглядную даль.  — Почему вот все дети как дети, а ты не пойми что? Зачем ты бьешь других? — заводит разговор Форст, уже ругая свою дочь, но Алан был слишком уставшим, дабы сердиться на нее во всю силу.  Самойлова надулась и скрестила руки на груди в обиженном жесте, начав громко говорить своему отцу: — Они первые начали! Меня снова обзывали уродливым мальчиком, говоря, что девочки лишь в куклы играть могут!  — Не повышай на меня свой тон! — срывается Алан, приструнив свою дочь, — Так почему же ты сразу драться лезешь!? Неужели нельзя промолчать или не обращать внимания, сразу в какие-то разборки начинаешь встревать.  Девочка замолчала, не проронив больше ни слова, лишь слушая ругань отца. Но почему ей не верили!? Алан же сам говорил все время давать отпор, а сейчас полностью твердит иное! Ее это раздражало, ужасно раздражало, но хотя бы так отец ее замечал.  — Я больше так не буду.. — бубнит Самойлова, явно говоря ложь. Она будет давать отпор дальше.  — Не ври мне. С тобой бесполезно разговаривать. 

***

— Пап, пап! — Самойлова радостно скакала около своего отца, пытаясь заполучить от него внимания и подняться на уровень его лица, пока тот общался по телефону с кем-то из коллег, явно ругаясь на них, — Смотри что я нарисовала! — она сует листок с корявым детским рисунком, прямо в лицо отцу, где была изображена сама Настасья и Алан.  Алан глянул на листок, особо даже не обращая на него внимания, и погрузился полностью в разговор. Ему было не до детских занятий, — Да-да, молодец, иди еще порисуй  Настасья, надув щеки как рыба фугу, была совершенно неудовлетворена ответом своего опекуна и тем, что на нее снова не было времени. Так легко отмахиваться и даже не просмотреть рисунок как надо!  — Ты даже не посмотрел!  Форст тяжко и раздраженно вздыхает, отодвигая телефон от уха и закрывая рукой динамик:  — Я сейчас занят, как освобожусь, так поговорим, — и после он продолжает диалог по телефону, отходя в другую часть кухни.  Анастасия лишь сильнее обиделась, и на маленьком лице сверкнули слезы.  — Да ты всегда занят! — девочка рвет листок и швыряет его на пол, убегая в свою комнату, громко хлопая дверью и залезая на кровать. Она зарывается с головой под тяжелое одеяло с цветным постельным бельем, на котором изображены какие-то цветочков.  Слезы текли по ее щекам, и она нервно вытирала их ладошками, всхлипывая и лишь сильнее размазывая по лицу мокрые капли. Игрушечная собачка лежала рядом, глупо улыбаясь милой мордашкой, которая лишь сильнее разозлила Настасью. Она взяла ее и со злости швырнула на пол.  — Тебе тоже все равно! Ты прям как мой отец, только делаешь вид, что со мной!  Однако, смотря на эту игрушку, девочка поджала свои губки и, снова шмыгнув, поднялась с кровати. Подходя к собачке, Настасья взяла ее в руки и крепко стиснула в своих объятиях. — Прости меня, я просто слишком расстроена, никому нет дела до меня, — приговаривает она игрушке, сжалившись над ней и видя в ней единственного друга.  У нее никогда не было друзей. Дети в детском саду обходили ее стороной и глумились над ней, а единственный опекун вечно был занят. Девочке приходилось расти самой по себе. Самойлова искала любой метод, чтобы на нее обратили внимание. Даже если ее просто поругают за оплошность. Настасья все чаще пакостила, и с каждым годом ее проделки становились все более невыносимыми. Отец никогда не участвовал в ее жизни как следует, лишь содержа девочку и покупая ей нужные вещи: игрушки и другие побрякушки, если она захочет. Все детство Самойлова была асоциальной и отстраненной, считаясь изгоем в детском саде, общаясь лишь с воспитательницей и постоянно жалуясь на своего отца единственному другу — игрушечной собачке. Анастасия с утра до ночи была в детском саде, не контактируя с ребятами. Они шугались ее как какой-то болезни и обходили стороной, но каждый пытался хотя бы немного задеть ее и обидеть. На это Алан отвечал лишь: ‘Бей в ответ’. Такой ответ ребенку не нужен был, и девчушка вечно злилась на отца. 

***

Пятница, середина дня. Анастасия лежала на полу в комнате и тихонько рисовала фломастерами. От сильного давления на рисующий предмет разносился неприятный скрежет по бумаге. Она снова изображала какую-то детскую мазню, состоящую из пони и ясного неба. Иногда такие рисунки помогали ей приободриться, но с самого утра ее настроение не задалось, да и Алан еще снова ругался за беспорядок на нее.  Форст вошел в комнату, как обычно, уставший, но в этот выходной он решил убраться. Его бесил этот беспорядок, особенно в комнате дочери. Видя раскиданные по полу фломастеры, бумагу, игрушки и размазанные какие-то кляксы , он тяжко вздохнул и снова начал эту заезженную тему про порядок и чистоту, попутно ходя по комнате и собирая вещи.  — Вот тебе самой нравится сидеть в таком беспорядке? — начинает приговаривать мужчина, складывая игрушки в ящик для них.  Самойлова смотрела на него, но ничего не сказала, продолжая рисовать. Уж девочка знала, что в таком состоянии отца лучше не трогать. Она могла в любой момент попасть под горячую руку.  Алан уже подошел к кровати, чтобы заправить ее и разложить по-нормальному, как заметил старую и потертую игрушечную собаку. За столько игр и из-за беспрерывного нахождения в руках ребенка игрушка разорвалась и выглядела безобразно. Форст не раз ее зашивал, но все было бестолку. Взяв в руки ‘друга’ Настасьи, он лишь ставит перед фактом дочь и идет к выходу из комнаты: — Я ее выкидываю, от нее одни клочья уже остались. Услышав это, Самойлова подорвалась с места и побежала за Аланом, схватила его за руку и начала кричать, слезно прося, чтобы отец не выкидывали эту вещь.  — Нет! Не нужно!  Алан грозно зыркнул на нее и освободил свою руку из ее маленьких ладошек. — Я все сказал. Купим тебе новую. — Нет! — не унимается Анастасия, чувствуя сильный страх и панику. Она не готова была расставаться со своим другом, который единственный всегда был рядом. Единственный, кто понимал ее.  — Прекрати истерику! — уже срывается Форст, прикрикнув на дочь и выдернув свою руку из ее, — От этой собаки только название.  Алан, уйдя на кухню, выкинул игрушку в помойку. За всем этим наблюдала Анастасия, глаза которой заполнялись слезами, готовящимися вот-вот потечь по щекам. В этот момент она ненавидела своего отца за то, что он так беспощадно избавился от ценной для нее вещи. Всем было на нее все равно!  — Я тебя ненавижу! — кричит девочка, убегая в комнату и закрывая дверь с громким хлопком.  Залезя под одеяло, она начала горько плакать и не могла успокоиться. Даже когда Алан уже остыл и попытался с ней поговорить, объяснить все, девчушка не шла на встречу и продолжала дуться и обижаться на него. Эта игрушка была единственной, что заставляла ее еще улыбаться и ощущать себя не так одиноко, а теперь, когда и ее не стало.. Самойлова ощущала себя брошенной всеми, даже своим собственным отцом. 

8 класс.

Когда Форсту позвонили из школы и сказали срочно приехать, он находился на работе. Алан уже был очень раздражен, думая, что дочь в очередной раз подралась с какой-то девочкой, и снова родителей вызывают к директору. Но это было не так. Зайдя в школу, его проводили в медпункт, в котором на кушетке сидела Настасья с марлей на правом глазу. Марлевая повязка была покрыта полностью кровью, а лицо девушки искажалось в гримасе боли, которую она так отчаянно пыталась скрыть.  С самого детства Форст обучал ее обороняться, обучал, что никому нельзя доверять, что надо надеется только на себя, что нельзя показывать слабость и боль, что нужно делать все самой и добиваться высот, идя по чужим головам. Обучал, что если драка неизбежна, то бить надо первой, хотя часто и говорил совершенно обратное, укоряя дочь в ее нападках. Но Алан не думал, что Настасья поймет все это по-другому и превратится в такого дерзкого и стереотипного подростка в глазах взрослого: вечно угрюмого, огрызающегося и идущего наперекор каждому, отстраняющегося от родителя и грубящего ему в каждом слове.  Что же не так он делал?  — Настасья, что снова произошло? — спрашивает Алан, подходя к дочери, все поглядывая на время на своих часах. Почему его так резко сдернули с рабочего места?  — А ты сам посмотри, или тебе настолько на меня насрать, что не можешь? — девушка снова огрызается, убирая марлю с глаза. Огромный порез длиной во весь глаз красовался на ее острых чертах лица. Само глазное яблоко было тоже очень повреждено и чуть ли не рассечено напополам.  Форст ужаснулся, чувствуя, как сердце ушло ниже своего места. Смотря на такую картину, его охватила озлобленность на такое отношение учителей и вообще всех присутствующих взрослых. Неужели никто не обратил внимания на очередную драку подростков! В нынешнее время дети очень жестоки.  — Одевайся, в больницу поедем, — говорит Алан, протягивая руку к Настасьи, которая тут же отпихнула ее от себя и сама встала, крепко прижимая ткань к своему кровоточащему глазу. Они спустились вниз, и Форст усадил Анастасию в машину, поглядывая на нее. Он понимал, что глаз уже не спасти. Настасья точно лишится одного органа зрения, и придется вставлять протез.  Тяжко вздохнув, Алан потер уставшие черты лица рукой и наконец заговорил, наблюдая то за дорогой, то за дочерью: — Что случилось?  Анастасия лишь сильнее надулась и повернула голову к окну, посматривая за дорогой одним глазом. Вторым она уже ничего не видела, лишь сплошную темноту и какие-то пятна. — Опять Федотов лез и мы подрались. Он мне ножом в глаз попал. Федотов первый начал! Его девка на меня нажаловалась и он меня убить захотел! — тут же начинает оправдываться девушка, снова ожидая, что отец ей не поверит и начнет ругаться с ней, но тот только громко вздохнул и стиснул руль в ладонях.  — Я матери Федотова позвоню, эти бляди будут выплачивать деньги на лечение, а на него в суд подадим.  — Не надо… я сама виновата. — Настасья, — грозно говорит Алан, — Такое уже край, даже если ты и виновата, то этому пиздюку нужно руки переломать за такое. Размахиваться ножом в школе — это додуматься еще надо!  Настасья ничего не говорила, впервые получая столько внимание от отца, но больше ее поражало то, что Форст ругался не на нее. Он ругался и был зол на Федотова, с которым у девушки всегда были стычки.  Наконец добравшись до больницы, Алан сидел в кабинете с Самойловой, у которой осматривали повреждение и задетую часть лица. Как Форст и думал, зрение глаза восстановить будет невозможно. Нужно проводить операцию по его удалению и вставлять протез, либо закрывать рану повязкой. Анастасия очень хорошо держалась с этой болью, выдерживая ее с достоинством и ни разу не пискнув. Даже новость о потерянном глазе не пошатнула ее.  В итоге была проведена операция. Глаз благополучно удалили, рану зашили, а протез будут вставлять лишь тогда, как раны затянутся. Пока что придется походить с повязкой и постоянно перематывать ее.  Алан старался быть рядом с Анастасией, помогать и поддерживать, но своеобразно. От него исходил такой же холод, какой исходил всегда. Настасью это лишь еще больше бесило. Лучше бы он вообще не обращал внимание! Решился спустя столько лет наконец выразить дочери свою отцовскую любовь, которая уже не нужна ей. Самойловой она нужна была раньше, сейчас Анастасии ничего не нужно от него, только пусть содержит деньгами и не трогает, дальше она протянет без него. — В кого же ты такая? Я не так тебя воспитывал, — с разочарованием говорит Алан, смотря с обеспокоенностью и усталостью на дочь, которая лишь зыркнула злостно на отца.  — Ты меня и не воспитывал. Тебе все время было на меня плевать, — единственное, что приговорила она, прежде чем скрыться в своей комнате и запереть ее. Тоска и злость на отца нагоняли, а боль и обида за все свое детство полностью окутывали Анастасию. Неужели всем вокруг было на нее плевать? Может, будет лучше, если ее не станет? Как же она мечтала поскорее съехать, перестать видеть эту физиономию отца, которая раздражала и причиняла боль из-за его безучастия во взрослении. Было больно, обидно и злостно. Она каждый раз смотрела на счастливую семью с отцом и матерью, которые гуляли, проводили много времени вместе и просто веселились. Настасья с завистью наблюдала за детьми, которых хвалили просто так, на которых не ругались за каждую ошибку. Которых ничего не сдерживало и родители поддерживали их в начинании какого-либо дела, а не говорили холодное и сухое ‘молодец’, которое девушка слышала постоянно за что бы она не взялась.  Настасья переделала много хобби, опробовала разное, ходила на различные секции, но очень быстро все бросала, кроме единоборства. Ей не нравились творческие занятия, она ненавидела рисовать, что-то мастерить милое из бумаги или из других материалов для поделок, терпеть не могла расслабляющие занятия. Они еще больше раздражали ее и вселяли панику и страх. Самойлова никогда не могла сфокусироваться лишь на одном занятии, начиная хвататься за все разом и никогда не завершая до конца. Девушка постоянно забывала вещи, забывала, что делала недавно и что нужно ей сделать, за что ее Алан постоянно ругал. Когда она забывала, что что-то стоит на плите или что нужно убраться, то в очередной раз получала по шапке и ругань в свою сторону, которая звучала даже не от чистого сердца, а как без эмоциональное: ‘Неужели нельзя быть более бдительной?’. Это все, что она всегда слышала от отца на любые невыполненные или забытые дела. У нее никогда не было настоящих друзей, всегда ее бросали и общались лишь потому, что над ней можно ‘посмеяться’. Все время девушка являлась чьими-то слухами и жертвой стеба. Но на единоборстве она познакомилась с одним парнем, который ей очень понравился. Ей казалось, что только он может понять ее, ее проблемы и принять такой, какой она была. Не типичная милая девочка, ищущая ласки и любви к себе, а злая и мужественная девушка, которая всегда постоит за себя и ведет себя как типичная ‘пацанка’. Настасья думала, что должна была родиться мальчиком.  Самойлова думала, что женское тело не принадлежит ей. Девушку тошнило отражение в зеркале, особенно когда она видела эти женственные формы и изгибы. Всячески Анастасия утягивала свою грудь, занималась спортом и качалась чуть ли не до потери сознания, пытаясь как можно сильнее избавиться от женственности, которая досталась ей от природы. Форст же ничего об этом не знал, лишь замечая странное поведение своей дочери все чаще и чаще, даже спрашивал ее о состоянии, на что получал отмашку и снова укор в своем безучастии. С этого момента Алан отбросил все попытки наладить отношения с дочерью, полностью отпустил ее, начав лишь содержать по закону и не контактировать с ней. 

***

— Пап, я ухожу гулять! — говорит Самойлова, уже обуваясь и надевая весеннюю кожаную куртку. Черная сумка повисла через плечо, и девушка уже собиралась выйти из дома, как ее остановил Форст, вышедший с кухни.  — До скольки и с кем? — с ходу задает он вопрос.  Анастасия закатила глаза, а вернее пошевелился лишь один. На месте правого глаза уже был протез глазного яблока, имеющий такой же бледно-голубой натуральный цвет ее радужки.  — Как обычно, буду в 11.  — В 10, — Алану не нравились, что дочь ставила свои условия и приходила так поздно. Если ей 15, то это не значит, что она может творить, что вздумается!  — Ладно, буду в 10, — неохотно соглашается дочь. Уж лучше не спорить, а то снова запрут дома.  — Чтобы на звонки отвечала, иначе на месяц останешься в комнате.  Самойлова даже не дослушала отца и уже выбежала из дома, унесясь к своим друзьям, с которыми она снова собралась в парке. Как всегда алкоголь, шум, музыка, веселье затуманили все сознание, что вот Анастасия не заметила, как оказалась дома у Андрея. Андрей был ее парнем, тем самым мальчиком с единоборства, с которым они встречались не так долго, примерно месяц. Отцу она ничего об этом не сказала, иначе снова могли начаться его глупые тревоги и запреты.  Ни на один звонок от Форста Самойлова не ответила, находясь в состоянии сильного опьянения и веселясь уже на чужой квартире, которую она даже не признавала и не знала. Тусклый свет фиолетового отлива заливал всю гостиную приятным оттенком. Громкая музыка отдавалась басами от стен, и Анастасия лишь глубже погружалась в приятное ощущение головокружения. Она уже давно не соображала, глупо улыбалась, что-то невнятно говорила, не понимая даже, что именно, смеясь и находясь вроде бы рядом с друзьями.  Дальше все было как в тумане. На утро Самойлова проснулась в своей кровати, переодетая в пижаму. Голова ужасно болела, желудок находился в расстройстве, а сердце бешено отбивало ритм. Похмелье не жалело девушку. Тошнота подступала к глотке и весь организм ощущался таким пересушенным. На тумбе около кровати стоял наполненный водой стакан, а также обезболивающие таблетки. Закинув в рот обезболивающее, она запила это все водой и с громким стуком поставила стакан, снова откинувшись на кровать и мучаясь от похмелья.  В комнату вошел Алан. Он выглядел очень злым и раздраженным. — Нагулялась, прошмандовка? Какого хуя ты не брала от меня трубку!? Я тебе блять друг или отец, ты вообще меня в хуй не ставишь!  Анастасия зажмурилась от ругани своего отца. Голова и так гудела, а тут еще и он!  — Пап… я не думала, что так выйдет, можешь не кричать?  — Я сам решу орать мне или нет! Теперь блять лежи и мучайся, раз такой взрослой себя возомнила. Ты наказана на месяц, из дома ни ногой кроме школы, отвозить и забирать я тебе буду сам, телефон также сдаешь мне и теперь ходишь лишь с кнопочным.  На словах про телефон Самойлова не на шутку испугалась. Подскочив, она в панике глянула на отца. Внутри переполняли странные эмоции, состоящие из сожаления, злости, обиды и некого чувства, что отцу на нее было не все равно. Но все это перекрывала обида и злость, перерастающая в чувство несправедливости к себе.  — Пап! Я больше действительно не буду так!  Но Форст ее не послушал. Он кинул на кровать рядом с ней кнопочный телефон, попутно взял со стола мобильный Самойловой и вытащил из него симку, начав вставлять ее в кнопочный. Как же Настасье хотелось сейчас вырвать у того из рук свою собственную вещь, взбеситься и закричать, но из-за похмелья и плохого самочувствия она не могла. Девушка и так понимала, что в этот раз перегнула палку.  Алан сделал все, что хотел, и унес с собой ее телефон, оставив Самойлову одной в комнате. Теперь все весенние каникулы она проведет дома, так еще и в школьные дни никуда не выйдет! С обидой и сердитостью она берет отданный ей кнопочный телефон и набирает в смс номер Андрея, принимаясь писать ему:  «У меня отец уебок, он короче забрал у меня мобильник и обиделся как дитя малое. Так еще месяц я не выйду из дома. Если что пиши в смс.»  Она откладывает телефон и пялит в потолок. Заняться было вовсе нечем и чувство беспокойство поселялось в ней все сильнее. Самойлова не помнила ничего с той пьянки на чужой квартире, лишь отдаленно вспоминая, что была с Андреем и кажется… у них что-то было. Страх еще больше охватил девушку. Ей стало очень неспокойно от такого факта. Никогда опыта у нее не было, а страх забеременеть всегда находился рядом с ней. Больше всего она боялась реакции отца. Но пока что предпринимать она ничего не стала, лучше будет посмотреть по циклу.  Так проходит день, два, неделя. Самойлова каждый день писала своему парню по несколько сообщений, стараясь поддерживать постоянный контакт и найти в нем поддержку, но с каждым днем он словно дальше и дальше отстранялся от нее. Сообщения были сухими, краткими и только по делу. Больше не следовало милых слов, пожеланий спокойной ночи и доброго утра. Настасья думала, что, возможно, он сейчас слишком занят или у него что-то происходит, поэтому не стала скандалить. Девушка не любила скандалить, пусть и с отцом случались постоянные перепалки.  У нее должна была начаться менструация, но ее так и не было. Задержка пяти дней сказалась на ней, и снова те воспоминания о вписке и алкоголе всплыли в голове. Нужно все же сделать тест на всякий случай, как бы страшно это не было.  Как только в один из дней Алан ушел на работу, она вскочила с кровати, схватила запасные ключи и вынеслась на улицу, начав бежать в сторону аптеки. Тревога и неприятное чувство в груди нарастало с каждым разом больше и больше. Добежав до аптеки и проговорив свою просьбу, аптекарь с отвращением глянул на девушку, но все же продал тест на беременность. Дерганое стояние девушки от страха и паники бросались в глаза, из-за чего аптекарь не стал спорить с ней или делать саркастичные вставки.  Прибежав так же быстро домой, как она и убегала на улицу, Настасья тут же ушла в ванную и заперлась в ней. Проделав все нужные процедуры, теперь она ожидала лишь результата, который томил ее в тревожных мыслях и страхах. Через время, посмотрев на тест, девушка ощутила, как тело тут же стало обмякшим и таким тяжелым. Расширенные от шока и ужаса глаза смотрели на положительный результат.  Она не знала, как поступить, не знала ,что сделать и как ей теперь быть. Выкинув незаметно коробку из-под теста и результат, Анастасия взяла кнопочный телефон и рассказала новостью Андрею, на что получила лишь одну смс:  «Больше не пиши мне, мы расстаемся. Мне похуй, что ты будешь делать с ребенком, но он никто для меня.»  Увидев такое сообщение, Самойлова впала в еще большее отчаяние. Она не могла поверить, что единственный человек, который мог понять ее, так же легко бросил, как собственный отец, как все те, кто однажды окружали ее и клялись в своей верности.  Она истерила несколько часов, не зная, что делать, и ощущая нескончаемую боль. Она ненавидела каждого. Ненавидела отца, друзей, бывшего парня, этого нежеланного ребенка, и саму себя она ненавидела. Все ее снова предали, и никто не мог понять!  Теперь все казалось таким.. бессмысленным? Ради чего она все время боролась, ради чего из кожи вон лезла, дабы ее заметили и оценили по заслугам? Ничего из этого не имело смысла.  Настасья медленно поднялась с кровати после этих истерик, уже ничего не ощущая кроме нескончаемой боли, от которой хотелось как можно поскорее избавиться. Пройдя на кухню, она взяла табурет, а из кладовой прихватила толстую прочную веревку. Вернувшись в комнату, Самойлова поставила табурет посередине комнаты и встала на него, принявшись завязывать петлю вокруг люстры в своей спальне. Она умела вязать такие узлы, так как от скуки научилась это делать, но еще никогда Анастасия не думала, что это сможет ей пригодиться.  Той всегда казалось, что самоубийство и самоповреждение было уделом слабаков, что это было огромным эгоизмом у людей, которые решались на такое. Все они были жалкими и ничтожными. Но теперь она так не считала. Самойлова ощущала, что только смерть ей поможет. Только она скроет все эти чувства, боль и страдания, что только так ее заметят, начнут ценить и понимать, что уже поздно. Она думала, что только так ее поймут и поймут то, через что она прошла. Нацепив петлю на шею, она соскользнула со стула и тут же повисла над полом. Шею сдавила веревка. Удушья сначала не последовало, а лишь острая большая боль, распространяющаяся по всему телу. Она так и висела и ничего не чувствовала, лишь небольшую взволнованность и ощущение, что все наконец-то закончится. Но все не так просто.  Ее охватила ужасная паника, тревога и страх. Голова кружилась, адреналин бил волной сквозь ее тело и заставлял брыкаться на весу в попытках освободиться от удушья. В ушах был слышен стук бешеного сердца, кислород больше никак не поступал. Своими ногтями она продрала себе шею, оставив сильные царапины на ней, но Самойлова не чувствовала осязаемость тела.  Неизвестно сколько так продлились ее попытки освободиться, но до потери сознания оставались считанные секунды. В глаза все темнело и плыло, кашель и хрипы вырывались из глотки, но в этот же миг веревка ослабла и Самойлова упала на пол. Она залилась сильным кашлем и тяжелыми вздохами. Алан вернулся с работы раньше, чем обычно.  Он в панике смотрел на дочь, которая только что чуть не убила себя. Склонившись над ней, он тихо смотрел за всей этой картиной, даже не зная, что сказать. Форст был в ужасе и ступоре, видя свою дочь в таком состоянии. Он уже узнал про беременность, увидев тест в мусорке, и наверняка заставит её сделать аборт. Теперь, после такого жеста и попытки, он обязательно еще отправит её к психиатру Алан продолжал молча смотреть Анастасию, не зная, что делать, позабыв даже, как говорить в таком момент. Его словно парализовало. Что же он снова сделал не так? Почему все это происходит? Он не понимал. Где же он поступил неправильно? Слезы наворачивались на глазах, зрачки которых были расширенны от шока, а сердце снова бешено било в груди. Его начал мучать триггер, но Форст сдерживался.  К счастью Настасью успели вытащить. Но никто так и не понял ее.