Женись, Сатору

Кофе остыл. Я смотрю на чашку уже минуты три — ровно столько же, сколько лежит передо мной конверт с печатью клана. Красный сургуч, оттиск фамильного герба, белая бумага ручной выделки. Старейшины никогда не умели быть лаконичными, но в этот раз они превзошли сами себя. Толщина конверта говорит о том, что внутри не меньше пяти листов. Пять листов цветистых формулировок, за которыми прячется одно-единственное требование. Женись. Я усмехаюсь. Сначала тихо, потом громче — пока смех не начинает звенеть в пустой учительской. Хорошо, что сегодня воскресенье и никто не видит, как сильнейший маг современности сидит с идиотской улыбкой, глядя на нераспечатанное письмо. «Поздравляем, Сатору-сама. Двенадцать лет истекли». Двенадцать лет. Когда тебе пятнадцать, двенадцать лет кажутся вечностью. Достаточной, чтобы перевернуть мир. Достаточной, чтобы стать неуязвимым. Достаточной, чтобы забыть обещание, вырванное в душном церемониальном зале под прицелом трёх великих родов. Я откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. Дурак. Я был самоуверенным дураком. --- Жара. Лето в родовом поместье — особый вид пытки. Барьер держит не только проклятия, но и любой сквозняк, так что церемониальный зал превращается в парник. Одежда — шёлк, парча, ещё какая-то ритуальная дрянь — весит больше боевого снаряжения. Я стою на возвышении и чувствую, как пот стекает по позвоночнику. — Сатору-сама, стойте прямо. Голос распорядителя. Я ненавидел этот голос все пятнадцать лет своей жизни. — Заткнись. Зал полон. Шесть Глаз работают даже сквозь ритуальную повязку — я вижу потоки энергии, ауры, мельчайшие движения мышц на лицах гостей. Зенины заняли левую сторону, и от их коллективного высокомерия воздух делается кислым. Камо держатся особняком, мрачные, как надгробные плиты. А посреди этого зверинца — я. Пятнадцатилетний наследник Годзё. Первый за четыреста лет обладатель Шести Глаз и Безграничности. Живое оружие, которое необходимо демонстрировать публике. Обряд Гэнпуку — совершеннолетие. Формально я становился взрослым. Фактически — меня выставляли на витрину перед союзниками и конкурентами. Я замечаю его почти сразу. Он младше меня на год, но держится так, будто уже возглавил клан. Наоя Зенин — мальчишка с лицом хорька и амбициями, которые перевешивают его реальные способности. Стоит среди родичей, сложив руки на груди, и смотрит на меня с выражением превосходства, которое я слишком хорошо знаю. Мы знакомы с детства. Если это можно назвать знакомством. Наши кланы традиционно не ладят. Но вражда между мной и Наоей — личная. Началось всё не с политики, а с дурацкой стычки на тренировочном полигоне, когда мне было двенадцать, а ему одиннадцать. Его отец притащил сына «посмотреть на перспективного наследника Годзё». Наоя посмотрел. А потом громко, на весь полигон, заявил, что Шесть Глаз — это случайность, а не заслуга, и что техника Зенинов в правильных руках стоит десятка Годзё. Я тогда рассмеялся ему в лицо. Буквально. Он обиделся. А когда обижается Наоя Зенин, он запоминает. С тех пор каждая наша встреча превращалась в негласное соревнование. Кто сильнее. Кто быстрее. Кто лучше обучен. Чей клан могущественнее. Он всегда проигрывал — и никогда этого не признавал. Это бесило его до зубного скрежета, и ровно поэтому он не упускал ни единой возможности меня задеть. — Клятву, Сатору-сама. Старейшина нашего клана протягивает свиток. Морщинистая рука подрагивает — от возраста, не от страха. Я читаю текст по диагонали: брачный договор, срок — двенадцать лет, если не выберу пару сам — клан подберёт «достойную партию». — И что будет, если я откажусь? Старейшина улыбается. Улыбка у него как у дохлой рыбы. — Откажетесь от чего, Сатору-сама? От условий, которые позволят вам покинуть поместье и поступить в колледж? Шантаж. Элементарный. Я смотрю на свиток. Шесть Глаз считывают структуру клятвы — магическое обязательство, завязанное на технику клана. Отсрочка на двенадцать лет. Потом — вечность. — Вы правда думаете, что через двенадцать лет я не смогу это обойти? — Мы думаем, что через двенадцать лет вы станете достаточно зрелым, чтобы понять цену словам. Грёбаные манипуляторы. Я беру кисть и подписываю. — Поздравляю. Вы только что продали двенадцать лет моей свободы за иллюзию контроля. Старейшина не отвечает. Забирает свиток и отходит. В этот момент раздаётся смешок. Я поворачиваю голову — конечно же, это Наоя. Он смотрит на меня с выражением триумфа, будто сам составил этот договор. — Поздравляю с совершеннолетием, Годзё-сан, — произносит он достаточно громко, чтобы слышали ближайшие Зенины. — Какая трогательная сцена. Будущий глава клана даёт обещание жениться, как послушный мальчик. Я чувствую вспышку раздражения, но не показываю. Вместо этого улыбаюсь — той самой улыбкой, которая бесит его больше всего. — Завидуешь, Зенин? У меня хотя бы есть перспектива брачного договора. А на тебя никто не позарится даже по расчёту. Лицо Наои каменеет. На секунду. Но он быстро берёт себя в руки, и на губы возвращается знакомая усмешка. — Посмотрим, будешь ли ты так же острить через двенадцать лет, Годзё-сан. Я буду среди свидетелей. Всенепременно. Он выделяет последнее слово с особым смаком. Я не отвечаю. Просто разворачиваюсь и ухожу с помоста. Но его взгляд я чувствую спиной ещё долго. Как прицел. --- Я открываю глаза. Двенадцать лет истекли. И этот ублюдок наверняка уже знает. Зенины наверняка получили приглашение как свидетели — традиция требует присутствия других великих родов на ключевых церемониях. А если где-то присутствуют Зенины, Наоя будет там. Сто процентов. Я вскрываю конверт. Бумага хрустит. «Уважаемый Сатору-сама, Согласно договору, заключённому в пятнадцатый день седьмого месяца года Хэйсэй семнадцатого…» Бюрократическая лабуда. Проглатываю абзацы, выцепляя суть. Срок истёк. Невеста не выбрана. Клан Годзё начинает процедуру подбора кандидаток. Встреча со старейшинами — через три дня. Три дня. Я откладываю письмо и беру чашку с остывшим кофе. Делаю глоток. Горечь — единственное, что сейчас кажется настоящим. Они не могут заставить меня силой. Технически. Но магическая клятва, завязанная на фамильную технику — это не та вещь, которую можно просто проигнорировать. Я сильнейший маг современности, но даже я не всесилен перед ритуальной магией, которую столетиями оттачивали специально для таких, как я. Умники. Они знали. Знали уже тогда, что сила — не всё. Что есть обязательства, которые нельзя разорвать грубой мощью. Надо было быть хитрее, тоньше… но в пятнадцать лет я был слишком пьян ощущением собственного превосходства. Я достаю телефон. Листаю контакты. Идзичи? Запаникует. Юджи? Решит, что это романтическая комедия. Нобара рассмеётся в лицо — и будет права. Мегуми… Нет. Ему и без того хватает клановой политики. Остаётся один человек. Набираю. — Алло? — сонный голос Шоко. — Ты в курсе, который час? — Одиннадцать утра. — У меня была ночная смена. Что случилось? — Ты мне нужна. Пауза. Шоко знает меня слишком хорошо. — Где ты? — В колледже. Пустая учительская. — Жди. Буду через сорок минут. Она кладёт трубку. Без лишних вопросов, без шуток про «неужели сильнейший маг не справится сам». Только короткое «жди» — и я понимаю, что ради этого и позвонил. Не за советом. Не за планом спасения. Просто чтобы кто-то знал. Кто-то, кто помнит тот день. Кто потом, когда мы уже учились в колледже, сказал: «Старейшины твоего клана — те ещё сволочи. Ты уверен, что подписал не смертный приговор?» Я тогда посмеялся. Теперь не смешно. --- Шоко появляется ровно через сорок минут — взлохмаченная, с кругами под глазами, с двумя стаканчиками кофе. Один протягивает мне. — Рассказывай. Я протягиваю ей письмо. Она читает. Потом поднимает взгляд. — Двенадцать лет. Быстро. — Не то слово. — Что планируешь? — Встретиться со старейшинами. Попытаться договориться. Шоко хмыкает. — Договориться? Со старейшинами Годзё? Ты переоцениваешь свои дипломатические способности. — Возможно. Она садится напротив. Отпивает кофе. Смотрит поверх стаканчика. — Они не отступят. Двенадцать лет ждали. Копили рычаги. Наверняка уже подобрали кандидаток. — Понимаю. — И? — И я пойду на эту встречу. А дальше — по обстоятельствам. Шоко качает головой. «По обстоятельствам» в моём исполнении обычно означает «разнесу всё к чёртовой матери». Она не так уж неправа. — Сатору, — она впервые называет меня по имени. — Что именно в договоре? Я закрываю глаза. Память подбрасывает тот самый свиток. — Брак должен быть заключён в течение года. Пара одобряется советом старейшин. Если нет кандидата с моей стороны — клан даёт список. Я могу отказаться не больше двух раз. На третий — обязан согласиться. — Продуманно. — Они готовились. Шоко молчит. Я знаю, о чём она думает. О том, что я тоже должен был готовиться. Но не стал. — Я могу пойти с тобой, — говорит она. — На встречу. Моральная поддержка. — И патологоанатом, если я кого-нибудь убью? — В том числе. Я почти улыбаюсь. — Спасибо, но я сам. Семейное дело. — Ты никогда не считал их семьёй. Верно. Клан Годзё не был мне семьёй. Они были тюремщиками. Моей настоящей семьёй стали люди здесь — в колледже. Юджи, Мегуми, Нобара. Шоко. Даже Нанами, который до сих пор дуется. Я смотрю в потолок. — Знаешь, что самое паршивое? Я ведь правда думал, что за двенадцать лет смогу всё изменить. — А теперь? — А теперь понимаю: сила — ещё не всё. Иногда слова, которые ты даёшь в пятнадцать, думая, что весь мир у твоих ног, оказываются единственным, что у тебя нельзя отнять. Шоко молча допивает кофе. За окном начинает накрапывать дождь. --- Она уходит через час, оставляя запах антисептика и пустой стаканчик. Я остаюсь один. Три дня. Я достаю телефон, открываю календарь. Понедельник — занятия с первым курсом. Вторник — миссия в Сендае. Среда — встреча со старейшинами. Три дня, чтобы придумать план. Три дня, чтобы подготовиться к встрече, где в числе прочих будет и Наоя Зенин. Я чувствую, как внутри поднимается холодная, знакомая ярость. Не страх. Злость. На себя — за то, что загнал себя в угол. На старейшин — за то, что манипулировали пятнадцатилетним пацаном. И на Наою — за то, что он будет там, смотреть и улыбаться. Я слишком хорошо знаю, как он улыбается. Я видел эту улыбку десятки раз — на совместных церемониях, на переговорах кланов, на редких совещаниях совета, когда наши пути пересекались уже во взрослом возрасте. Улыбка человека, который не может выиграть в прямом столкновении, но обожает наблюдать за чужими проблемами. Наоя никогда не пытался со мной сблизиться. И я никогда не пытался сблизиться с ним. То, что между нами — это не соперничество в благородном смысле. Это глухая, застарелая неприязнь, которая не требует объяснений. Мы просто не перевариваем друг друга. С детства. И до сих пор. Я вспоминаю одну из последних встреч — около года назад, на совещании по распределению зон патрулирования. Наоя тогда возглавлял делегацию Зенинов. Держался подчёркнуто официально, но в перерыве подошёл ко мне и негромко, чтобы слышал только я, спросил: — Как поживает твой брачный договор, Годзё-сан? Я тогда ответил что-то резкое — не помню дословно. Помню только его смех. И то, как он добавил, уже отходя: — Не заставляй меня ждать развязки слишком долго. Я человек терпеливый, но и моему терпению есть предел. Теперь развязка приближается. И он будет среди зрителей первого ряда. Я резко встаю. Стул с грохотом отъезжает. Собраться. Нельзя раскисать. Я сильнейший маг современности. Я выходил против проклятий особого уровня. Я выживал там, где не выжил бы никто. И я не позволю кучке стариков и одному злопамятному Зенину диктовать мне, как жить. Я достаю из мусорной корзины конверт. Разглаживаю. Убираю во внутренний карман. Нужно узнать, каких кандидаток подготовил клан. Нужно найти лазейку в договоре — если она существует. Нужно быть готовым к тому, что лазейки нет, и тогда… тогда придётся играть в их игру. Хотя бы временно. И нужно быть готовым увидеть лицо Наои Зенина в среду. Не дёрнуться. Не дать ему повода для новой улыбки. Я выхожу из учительской. Иду под дождём к общежитию, не включая Бесконечность. Холодные капли стекают по волосам, по шее. Это помогает думать. --- Глубокой ночью я сижу в своей комнате. Свет не включён — Шесть Глаз видят в темноте. Передо мной разложены бумаги: копия договора из архива клана, список старейшин, пометки о расстановке сил. Зенины усиливаются. Камо пытаются восстановить позиции. Клан Годзё силён, но внутренние распри разъедают его изнутри. Им нужен этот брак. Им нужен наследник. Я — последний носитель Шести Глаз. И они хотят закрепить преимущество. Всё логично. Всё предсказуемо. Кроме одного. Кроме того, что я не собираюсь быть послушной пешкой. Я откидываюсь на футон и закрываю глаза. Перед внутренним взором — не старейшины, не договор, не даже предстоящая встреча. Перед внутренним взором — лицо Наои. Его усмешка. Его голос, когда он сказал мне тогда, двенадцать лет назад: «Посмотрим, будешь ли ты так же острить через двенадцать лет». Ну что ж, Зенин. Посмотрим. Только смеяться буду я. Я засыпаю с этой мыслью. И впервые за долгое время мне снится не душный зал и не церемониальная одежда. Мне снится тренировочный полигон клана Годзё. Мне двенадцать. Напротив — мальчишка с надменным лицом. Я что-то говорю ему, он сжимает кулаки. Я смеюсь. И его взгляд — ненавидящий, прицельный — преследует меня до самого пробуждения.