Женись, Сатору

Двенадцать лет назад. Поместье Годзё. День обряда Гэнпуку. Утро началось с того, что меня разбудили затемно. — Сатору-сама, подъём. Церемония через четыре часа. Голос служанки — тихий, но настойчивый. Я ненавидел этот голос. Ненавидел эти слова. Ненавидел сам факт того, что кто-то решает, когда мне вставать. — Я не сплю, — соврал я, не открывая глаз. — Вас ожидают в гардеробной. Одежда для обряда готова. Одежда. Я уже знал, что это будет многослойный кошмар из шёлка и парчи, который весит столько, что даже Бесконечность не облегчит. Семейные портные снимали мерки трижды за последний месяц, и каждый раз мне казалось, что они шьют не на живого человека, а на статую. Неподвижную. Идеальную. Не-меня. Я сел на футоне и уставился в стену. Пятнадцать лет. Сегодня мне исполняется пятнадцать, и по традиции это означает совершеннолетие. Гэнпуку. Обряд, после которого я официально стану взрослым мужчиной клана Годзё. Формальность. Вот чем это было для меня. Формальность, которую нужно перетерпеть, чтобы получить свободу. Колледж, Токио, новые люди — всё это ждало меня за пределами поместья, за пределами этого дня. Нужно было только пройти через церемонию, подписать пару бумаг и сделать вид, что я воспринимаю всё это серьёзно. Дурацкая одежда. Дурацкие старейшины. Дурацкая традиция. Я не знал, что этот день останется со мной на двенадцать лет. Гардеробная была душной, хотя окна стояли открытыми. Лето в поместье — всегда испытание. Барьеры, защищающие от проклятий, заодно запирали любой сквозняк, превращая церемониальные залы в парилки. Слуги суетились вокруг меня с таким видом, будто готовили жертвенного быка к закланию. Первый слой — тонкое хлопковое бельё. Я стерпел. Второй слой — нижнее кимоно из белого шёлка. Я закатил глаза. Третий слой — церемониальное хаори с фамильным гербом, расшитым золотой нитью. Я вздохнул. Четвёртый слой — верхнее одеяние, широкие штаны-хакама, жёсткий пояс. Я начал считать про себя до десяти. Пятый слой — ритуальная накидка, которая крепилась к плечам и спадала до самого пола тяжёлыми складками. Ткань была настолько плотной, что я чувствовал каждый её грамм. — Это всё? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо даже для меня самого. — Осталась повязка на глаза, Сатору-сама, — ответил главный портной, протягивая полосу белой ткани с вышитыми по краям защитными иероглифами. — Для Шести Глаз. Я посмотрел на повязку. Потом на портного. Потом снова на повязку. — Вы серьёзно? Мне нужно завязать глаза? Перед кучей людей, которые будут на меня пялиться? — Таков ритуал. Шесть Глаз должны быть сокрыты до момента произнесения клятвы. Это символ перехода от незрячей юности к зрячей зрелости. — Я вижу сквозь ткань, — напомнил я. — Мы знаем. Но символизм требует, чтобы… — Ладно, — я выхватил повязку. — Символизм так символизм. Я завязал её сам — не слишком туго, чтобы не давило, но достаточно, чтобы соблюсти приличия. Белая пелена перед глазами почти ничего не меняла. Шесть Глаз работали — я видел каждого слугу в комнате, каждый поток энергии, каждое движение. Повязка была чисто декоративной. Как и всё остальное в этом обряде. — Пора, Сатору-сама, — произнёс распорядитель, появляясь в дверях. — Гости собрались. Я кивнул и шагнул в коридор. Идти в этом одеянии было неудобно. Ткань сковывала шаги, делая их короткими и неуклюжими. К тому же в церемониальной обуви — деревянных гэта с высокими подставками — я чувствовал себя журавлём на болоте. Идти нужно было медленно, торжественно, с прямой спиной и поднятым подбородком. Статуя. Не-я. Коридоры поместья, казалось, растянулись до бесконечности. Каждый шаг отдавался гулом в деревянных полах. Слуги кланялись, отводя глаза. Где-то впереди уже слышался гул голосов — гости заполнили главный зал, рассаживаясь по ярусам согласно статусу. Я чувствовал их ауры за несколько комнат. Десятки магов. Представители всех трёх великих родов. Вассалы. Союзники. Наблюдатели. Витрина. Я шёл на звук. Зал встретил меня волной жары и пристальных взглядов. Я физически ощущал их кожей — Шесть Глаз, даже под повязкой, считывали направление, интенсивность, эмоциональную окраску каждого. С левой стороны — Зенины. Их проклятая энергия была особенной, резкой, с металлическим привкусом, который я научился распознавать с детства. Справа — Камо, более сдержанные, но оттого не менее опасные. В центре — наши. Старейшины Годзё восседали на возвышении, словно три старых паука в центре паутины. И среди зрителей, где-то сбоку, но достаточно близко, чтобы я заметил — он. Наоя Зенин. Четырнадцать лет, но держится так, будто уже возглавил клан. Его аура пульсировала знакомой смесью презрения и зависти — комбинация, которую он источал при каждой нашей встрече. Я не мог видеть его лица под повязкой в обычном смысле, но Шесть Глаз рисовали контур — острый подбородок, напряжённая челюсть, руки, скрещённые на груди. Он смотрел на меня. Не как на наследника великого клана, проходящего обряд. А как на соперника, которому сегодня оказывают слишком много чести. Я не удержался от усмешки — лёгкой, уголком рта, которую никто не заметил. А если и заметил Наоя, то тем лучше. — Сатору-сама, — голос распорядителя прозвучал над ухом. — Стойте прямо. — Заткнись. Я подошёл к центральному возвышению. Старейшины смотрели на меня сверху вниз — Годзё-но-Кими уже тогда был главой совета, и его рыбья улыбка ничуть не изменилась за прошедшие годы. Рядом с ним сидел отец — единственный человек в зале, чьё присутствие не вызывало у меня раздражения. Впрочем, и тепла не вызывало тоже. Отец всегда был далёким — не жестоким, не холодным, просто… отсутствующим. Даже когда находился рядом. — Мы собрались здесь, — начал старейшина, и его голос разнёсся по залу, — чтобы засвидетельствовать обряд совершеннолетия Сатору Годзё, наследника клана, обладателя Шести Глаз и техники Безграничности. Церемониальная речь потекла дальше — размеренная, полная архаичных оборотов и цитат из древних текстов. Я слушал вполуха. Вместо этого я сканировал зал, оценивая расстановку сил. Зенины прислали целую делегацию. Человек двенадцать. Старый глава — Наобито, если мне не изменяла память — сидел в центре. Рядом с ним — несколько мужчин среднего возраста, явно бойцы высокого ранга, и пара старейшин. Наоя — чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы его посчитали частью официальной группы. Мальчишка явно гордился этим. Камо держались компактнее. Всего шесть человек, но каждый из них излучал такую концентрацию проклятой энергии, что воздух вокруг них казался тяжелее. Их наследник ещё не родился, но старейшины клана уже здесь — наблюдают, оценивают, строят планы на поколения вперёд. А между ними — я. Пятнадцатилетний мальчишка в многослойном шёлковом коконе, с завязанными глазами и скучающим выражением лица. Живое оружие. Самый сильный маг поколения. И пешка в игре, правил которой я тогда ещё не понимал. — Сатору-сама, — голос старейшины вырвал меня из размышлений. — Снимите повязку. Я поднял руки, развязал узел на затылке. Белая ткань соскользнула с лица, и мир обрёл резкость — все шесть слоёв реальности, которые видят только мои глаза. По залу пробежал шёпот. Кто-то из младших магов отвёл взгляд. Кто-то, наоборот, подался вперёд, пытаясь рассмотреть знаменитые глаза наследника Годзё. Я обвёл зал взглядом — нарочито медленно, задерживаясь на лицах. Встретился глазами с Наоей. Он смотрел на меня с выражением, которое могло бы показаться нейтральным, если бы не лёгкое подрагивание желваков. Зависть. Неприкрытая зависть мальчишки, который знает, что никогда не получит такой силы. Я улыбнулся ему — той самой улыбкой. Его желваки заиграли чаще. Я отвёл взгляд первым. — Приступим к клятве, — объявил старейшина. Именно в этот момент в зале появился свиток. Я помню его до сих пор — длинный, из плотной рисовой бумаги, с магическими печатями по краям. Печати светились мягким, пульсирующим светом — работала заклинательная вязь, древняя, продуманная, созданная специально для таких, как я. Свиток развернули передо мной на специальной подставке. Буквы клятвы проступали на бумаге, едва заметно мерцая. — Сатору Годзё, — произнёс старейшина. — В присутствии свидетелей из великих родов Зенин и Камо, а также представителей союзных и вассальных кланов, вы дадите нерушимое обещание. Я скользнул взглядом по строчкам. Не читал — скорее, сканировал, выхватывая ключевые слова. Брак. Срок — двенадцать лет. Выбор пары. Если выбор не сделан — право переходит к совету клана. Последствия неисполнения — блокировка техники. Блокировка техники. Я моргнул. Перечитал. Да, там действительно было написано: «в случае уклонения от исполнения клятвы, магическое обязательство накладывает ограничения на использование наследственной техники вплоть до полного исполнения условий». Умно. Даже слишком умно для старых пауков, которые, казалось, не способны придумать ничего сложнее чайной церемонии. Но нет — они продумали каждую деталь. И эта деталь должна была напугать меня. Должна была. Но в пятнадцать лет я ещё не умел бояться по-настоящему. Я смотрел на строчку про блокировку техники и думал: «Через двенадцать лет я стану настолько силён, что никакая клятва меня не удержит». Самонадеянность. Глупость. Юность. — И что будет, если я откажусь? — спросил я вслух, уже зная ответ, но желая посмотреть на реакцию старейшин. Годзё-но-Кими улыбнулся. Его улыбка была тонкой, как лезвие. — Откажетесь от чего, Сатору-сама? От условий, которые позволят вам покинуть поместье и поступить в колледж? Шантаж. Открытый, неприкрытый шантаж. Я посмотрел на отца. Он сидел молча, сложив руки на коленях. Его лицо ничего не выражало. В тот момент я впервые подумал — возможно, он знал. Возможно, он был частью этого плана с самого начала. Но даже эта мысль не смогла пробить мою уверенность в том, что я выкручусь. — Вы правда думаете, что через двенадцать лет я не смогу это обойти? — спросил я, поворачиваясь к старейшине. — Мы думаем, что через двенадцать лет вы станете достаточно зрелым, чтобы понять цену словам. Грёбаные манипуляторы. Я взял кисть. Каллиграфическая тушь блестела в свете ритуальных светильников. Я обмакнул кисть в тушницу — медленно, демонстративно, показывая, что меня не запугать. Потом посмотрел на свиток. На буквы. На печати. И подписал. Первая эмоция — облегчение. Детское, почти радостное чувство: я только что купил себе свободу. Конец домашнему обучению, конец вечному надзору, конец стенам поместья. Токийский магический колледж. Новые люди. Новая жизнь. Вторая эмоция — презрение. К старейшинам, которые думали, что переиграли меня. К свидетелям, которые пришли посмотреть на спектакль. К Наое, который до сих пор сверлил меня взглядом. Третья эмоция пришла не сразу. Она скользнула куда-то глубоко, под рёбра, и затаилась там. Холодная. Острая. Незнакомая. Страх. Крошечный, почти незаметный. Как заноза, которую чувствуешь, только когда случайно касаешься больного места. Я подавил его мгновенно — даже не осознал как. Просто отодвинул в сторону и завалил уверенностью, презрением, самонадеянностью. Всем, чем пятнадцатилетний мальчишка обычно заваливает то, что не хочет признавать. — Поздравляю, — сказал я старейшине, возвращая кисть. — Вы только что продали двенадцать лет моей свободы за иллюзию контроля. Старейшина не ответил. Забрал свиток и отступил в тень. Обряд продолжался. Были ещё какие-то ритуальные жесты, слова, поклоны. Я проходил через всё это на автопилоте, уже думая о том, что завтра уеду из поместья. О том, как начнётся настоящая жизнь. О том, что через двенадцать лет я буду смеяться над этим днём. Через двенадцать лет. После церемонии был приём. Гости переместились в пиршественный зал, где накрыли низкие столы с традиционными блюдами. Я должен был сидеть на почётном месте рядом с отцом и принимать поздравления. Первые полчаса я честно пытался изображать вежливость. Но когда третий по счёту вассал подошёл с пожеланиями «мудрого правления и процветания рода», моё терпение закончилось. Я поднялся, сославшись на духоту — что было почти правдой — и вышел в боковой коридор. Здесь было тише. Прохладнее. Я прислонился к стене и прикрыл глаза. — Поздравляю с совершеннолетием, Годзё-сан. Голос я узнал сразу. Наоя Зенин стоял в нескольких шагах от меня, и на его губах играла та самая улыбка, которая бесила меня с двенадцати лет. — Что, Зенин, тоже сбежал от торжественной скуки? — Я не сбегаю. Я наблюдаю. Это разные вещи. Я открыл глаза и посмотрел на него в упор. Шесть Глаз считывали каждую деталь: напряжённые плечи, пульс на виске, расширенные зрачки. Мальчишка нервничал, но старался не показывать. — Какая трогательная сцена была в зале, — произнёс он, подходя ближе. — Будущий глава клана даёт обещание жениться, как послушный мальчик. Прямо идиллия. — Завидуешь? У меня хотя бы есть перспектива брачного договора. На тебя, насколько я слышал, никто не позарится даже по расчёту. Его лицо дёрнулось — едва заметно, но я увидел. Попадание. — Остроумно, — сказал он, быстро взяв себя в руки. — Посмотрим, будешь ли ты так же острить через двенадцать лет. Я буду среди свидетелей. Всенепременно. Он произнёс последнее слово с особым смаком — так, будто это было обещание, а не простая любезность. Потом развернулся и ушёл обратно в зал, оставив меня в коридоре. Я стоял и смотрел ему вслед. Мне не было обидно. Не было страшно. Наоя Зенин был младше, слабее и глупее — что я мог ему ответить? Его угрозы были детскими, его зависть — очевидной, его попытка задеть — прозрачной. И всё же что-то в его словах застряло. Не как страх. Как предчувствие. Я отмахнулся от этого чувства и вернулся в зал. Вечером, когда гости разъехались, а слуги убирали пиршественные столы, я стоял в своей комнате и смотрел на упакованные сумки. Завтра — отъезд. Колледж. Свобода. Я был абсолютно уверен: двенадцать лет — вечность. За это время я стану сильнейшим. Я изменю клан. Я перепишу правила. Я разорву этот дурацкий договор, и старейшины подавятся своими печатями. Я не знал тогда, что сила — это не всё. Я не знал, что есть клятвы, которые не разорвать даже Безграничностью. Я не знал, что время летит быстрее, чем кажется, и что двенадцать лет — это не вечность. Это мгновение. Мне было пятнадцать. Я был дураком. Наши дни. Токио. Комната в общежитии колледжа. Я проснулся в холодном поту. За окном было темно — глубокая ночь, тот самый час перед рассветом, когда даже проклятия затихают. Я сел на футоне и провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали — почти незаметно, но достаточно, чтобы я это заметил. Сон. Снова этот сон. В последние дни он возвращался каждую ночь — детали становились ярче, запахи острее, голоса громче. Я снова был пятнадцатилетним мальчишкой в многослойном шёлковом коконе, снова слышал голос Наои, снова чувствовал, как тушь ложится на бумагу, скрепляя клятву. Я поднялся и подошёл к окну. Территория колледжа спала, укрытая предрассветным туманом. Где-то там, за барьером, был Токио — город, в котором я провёл последние двенадцать лет. Город, который я не променял бы ни на что. Я не привык чувствовать себя загнанным. Раздражение, злость, скука — да. Но не это. Не холодное, липкое ощущение, что стены сужаются, а выхода нет. Я — сильнейший маг современности. Я убивал проклятия особого уровня. Я пережил потери, которые сломали бы любого другого. И я не собираюсь позволять кучке стариков со свитками загнать меня в ловушку. Я глубоко вдохнул. Выдохнул. Холодный пот высох. Пальцы перестали дрожать. Хватит. Я больше не пятнадцатилетний мальчишка, который подписывает бумаги, не читая. Я знаю правила — и если не могу их сломать, я могу их использовать. Если уж вступать в этот брак — то на моих условиях. Если уж выбирать жену — то ту, которую не выбрали за меня старейшины. И первым делом нужно разобраться с той, что засела у меня в голове. С той, чьё имя звучит как вызов. С той, чей дерзкий взгляд с брачного портрета преследовал меня даже во сне. Я подошёл к столу, где всё ещё лежала раскрытая папка. Тридцать шестая страница. Платиновые волосы. Серые глаза. Лёгкая усмешка, которую фотограф то ли не заметил, то ли не смог убрать. Александра Фудзивара. Сирота императорской крови. Двойное наследие павших династий. Полицейские приводы с десяти лет. Девушка без капли проклятой энергии, которую старейшины назвали пустышкой и формальностью. И одновременно — единственная кандидатка во всём списке, чьё досье вызывало больше вопросов, чем ответов. Я любил загадки. Всегда любил. А эта загадка была слишком хороша, чтобы пройти мимо. Старейшины хотели, чтобы я её проигнорировал? Отлично. Значит, именно с неё я и начну. За окном занимался рассвет. Я взял телефон и набрал Идзичи. — Сатору-сан? — его голос был хриплым со сна. — Который час? — Достаточно поздний для новостей. Ты накопал что-нибудь по Фудзиваре? Пауза. Потом шелест бумаг — значит, не спит, работает. Молодец, Идзичи. — Кое-что есть. Но в основном биография, полицейские сводки, пара закрытых записей. Мне нужно ещё время, чтобы… — Скинь мне адрес, — перебил я. — Адрес Александры Фудзивара. Всё остальное — потом. Снова пауза. На этот раз удивлённая. — Вы хотите… встретиться с ней? Лично? — Именно. — Сатору-сан, вы уверены? Она гражданская. Без проклятой энергии. Старейшины сказали, что она даже не реальная кандидатка. Зачем вам… — Вот именно поэтому, Идзичи. Именно поэтому. Я повесил трубку и подошёл к окну. По стеклу скользили первые солнечные лучи. Я не знал, кем окажется Александра Фудзивара. Врагом, союзником, пешкой или игроком. Не знал, зачем её включили в список и почему так настойчиво пытались спрятать. Не знал, поможет ли она мне выбраться из этой ловушки — или затянет петлю ещё туже. Но я знал одно: если старейшины чего-то не хотят — значит, именно это мне и нужно. Жди, Александра Фудзивара. Сатору Годзё идёт знакомиться. И да поможет тебе твоя императорская кровь — потому что со мной знакомство лёгким не бывает.