Женись, Сатору

Идзичи позвонил через четыре часа. Четыре часа. За это время я успел провести тренировку с Юдзи и Нобарой (они до сих пор не знают, почему у меня лицо человека, которому снились покойники), выпить три чашки кофе и почти убедить себя, что идея с визитом к Александре Фудзиваре — импульсивная глупость. Почти. Но когда на экране высветилось имя Идзичи, я понял, что ни в чём себя не убедил. — Алло? — Сатору-сан, — его голос звучал устало, но собранно. — У меня есть адрес. — Диктуй. Он прочистил горло. Я услышал шелест бумаг — бедняга явно не спал всю ночь и теперь разбирал распечатки. — Александра Фудзивара, двадцать четыре года. Проживает по адресу: Минато, Азабу-Джубан, три-два-один, небоскрёб «Акацуки-тауэр», последний этаж. Я помолчал. — Ты сказал Минато? — Да. Пентхаус. Квартира оплачена до конца года. Арендодатель — корпорация «Фудзивара Интернэшнл». — Пентхаус в Азабу-Джубане, — медленно повторил я. — У сироты с полицейскими приводами. — У сироты, которую удочерил один из богатейших не-магических родов Японии, — поправил Идзичи. — Это не государственное пособие, Сатору-сан. Это деньги семьи. Я задумался. Минато — самый дорогой район Токио. Конечно, я знал, что Фудзивара не бедствуют. Но пентхаус в Азабу-Джубане — это уровень послов, топ-менеджеров международных корпораций и наследных принцев. Зачем селить приёмную дочь, которую старейшины называют пустышкой и формальностью, в такую квартиру? — Что ещё накопал? — Немного. Я сделал выборку по полицейским сводкам. Первый привод — в десять лет. Драка в школе, сломала нос однокласснику. — В десять лет сломала нос? — Однокласснику. Мальчику. Который был старше на два года. Со слов свидетелей, он дразнил её из-за внешности. Она ударила первой. Я присвистнул. — В двенадцать — второй привод, — продолжал Идзичи. — Проникновение на закрытую территорию. Заброшенное здание в порту Иокогамы. Полиция сочла это детским хулиганством, но в сводках отмечено, что девочка искала что-то конкретное. Что именно — не указано. — Искала что-то в заброшенном здании в двенадцать лет? — В тринадцать — снова драка. В четырнадцать — задержание за graffiti на территории храма. Буддийского храма. Она нарисовала какой-то символ на стене. Монахи вызвали полицию, но потом отказались от претензий. Я слушал, и картинка в голове складывалась всё более странная. Девочка из аристократической семьи, с царскими корнями, в десять лет ломает нос обидчику. В двенадцать — шарится по заброшенным зданиям. В четырнадцать — рисует символы на буддийском храме. — Идзичи, — сказал я. — Это не хулиганство. — Я тоже так подумал. Поэтому копнул глубже. В шестнадцать лет — последний зафиксированный привод. Обвинение в незаконном проникновении на частную собственность. Объект — старая усадьба клана Зенин. Я застыл. — Зенин? Ты уверен? — Абсолютно. Усадьба в Киото. В сводках сказано: девушка проникла на территорию, была задержана охраной. Приехала полиция, но владелец усадьбы — некто Наобито Зенин — заявил, что претензий не имеет. Дело закрыли в тот же день. После этого — тишина. Никаких приводов, никаких инцидентов. Наобито Зенин. Отец Наои. Глава клана. Я медленно выдохнул. — Что она забыла в усадьбе Зенинов? — Этого я выяснить не смог. Досье засекречено. Не полицией — кем-то повыше. — Магическим советом? — Похоже на то. Дальше — белое пятно. Девушка окончила частную школу, поступила в университет Кэйо на факультет международных отношений, отучилась четыре года, диплом с отличием. Никаких инцидентов. Никаких нарушений. Примерная студентка. — Примерная студентка, которая в шестнадцать вламывалась в усадьбу Зенинов, — подытожил я. — Именно. Я стоял посреди учительской и смотрел в окно. Пазл не складывался. Вернее, складывался — но в картину, которая мне категорически не нравилась. Сирота с императорскими корнями. Детство, полное агрессии и странных поисков. Зенины, которые почему-то спустили ей незаконное проникновение. И потом — восемь лет идеального поведения. Как будто кто-то включил переключатель. — Мне нужна ещё информация, — сказал я. — Всё, что можно найти о её родителях. Обстоятельства гибели. И — Идзичи? — Да? — Спасибо. Возьми выходной. Я повесил трубку, не дожидаясь ответа. В цветочный магазин я зашёл спонтанно. Это не было частью плана. Плана, честно говоря, вообще не было — только адрес на клочке бумаги и ощущение, что я иду в правильном направлении. Но когда я уже подъезжал к Азабу-Джубану, мой взгляд зацепился за вывеску — маленький цветочный между двумя небоскрёбами, с витриной, полной пионов и гортензий. И я подумал: если уж врываться в жизнь незнакомой девушки без приглашения, то хотя бы не с пустыми руками. Продавщица — женщина лет пятидесяти с усталым, но приветливым лицом — подняла голову от букета, который собирала, и замерла. Я привык к такой реакции. Рост метр девяносто, белые волосы, чёрная повязка — гражданские всегда ненадолго теряют дар речи, прежде чем решить, что я модель, актёр или псих. — Добрый день, — сказал я, снимая очки. — Мне нужен букет. Женщина моргнула, но профессионализм взял верх. — Для кого? То есть… какой повод? — Знакомство, — я помедлил. — Необычное знакомство. — Романтическое? — Скорее… стратегическое. Она понимающе кивнула с таким видом, будто каждый день собирает букеты для стратегических знакомств. Может, в Минато так и есть. — Тогда не розы, — сказала она решительно. — Розы — это давление. Слишком очевидно. И не лилии — будут выглядеть как попытка произвести впечатление. Для стратегического знакомства нужно что-то, что говорит: «Я уважаю вас настолько, что подумал о букете, но не настолько, чтобы переборщить». — Вы говорите как тактик спецназа. Мне нравится. Она улыбнулась и начала собирать букет — сезонные ирисы, белые камелии, несколько веток зелени. Движения были быстрыми и точными. Я смотрел, как цветы ложатся один к другому, и думал — может, зря я не ношу с собой букеты чаще. Успокаивает. — Девушка особенная? — спросила продавщица, не отрываясь от работы. — Особенная, — признал я. — Но я пока не понял, в каком смысле. — Такое бывает. Иногда нужно время, чтобы разобраться. — У меня мало времени. Всего три дня до принятия решения. Она подняла бровь, но комментировать не стала. Завязала букет лентой, протянула мне. Я расплатился, оставил щедрые чаевые и вышел на улицу. Цветы пахли весной, хотя на дворе стояла осень. Небоскрёб «Акацуки-тауэр» оказался именно таким, каким я его представлял. Блестящий, стеклянный, с консьержем в холле, который посмотрел на меня с профессиональной вежливостью, смешанной с лёгкой тревогой. Я назвал себя, назвал имя Александры. Консьерж сверился со списками, кивнул и вызвал лифт. — Последний этаж, — уточнил он. — Квартира сорок первая. Пентхаус. — Я в курсе. Лифт был скоростным. Я ехал в зеркальной кабине, глядя на своё отражение, и пытался понять, что именно я здесь делаю. Я, Сатору Годзё, сильнейший маг современности, стою в лифте дорогого небоскрёба с букетом ирисов и камелий, направляясь на встречу с девушкой, которой нет ни в одном магическом реестре. Девушкой, которую старейшины назвали пустышкой и просили игнорировать. Девушкой, которая в десять лет ломала носы, в двенадцать шарилась по заброшкам, в четырнадцать рисовала символы на храмах, а в шестнадцать вломилась в усадьбу Зенинов и вышла сухой из воды. Девушкой, которая засела у меня в голове и не вылезала оттуда вторые сутки. Лифт остановился. Двери открылись в небольшой холл — белый мрамор, абстрактная картина на стене, одна-единственная дверь с номером «4101». Никаких соседей. Последний этаж принадлежал только ей. Я подошёл к двери и нажал на звонок. Тишина. Секунда. Вторая. Третья. Шаги. Лёгкие, быстрые — так ходит человек, привыкший двигаться бесшумно, но сейчас не старающийся скрыться. Щелчок замка. Дверь открылась. На пороге стояла девушка. Японка — чёрные волосы, убранные в низкий пучок, тёмные глаза, тонкие черты лица. Одета просто, но дорого — домашнее кимоно из тёмно-синего шёлка. Лет двадцати пяти, может, чуть старше. Она смотрела на меня спокойно, без тени удивления, будто ждала гостя. — Добрый день, — произнесла она с вежливым поклоном. — Вы к Александре-сан? — Именно, — ответил я, чуть склонив голову. Она посмотрела на меня — не на лицо, а как-то поверх, словно сверяя с описанием. Потом её взгляд скользнул на букет, и уголки губ едва заметно дрогнули. — Вы Годзё-сан? Внутри у меня что-то перещёлкнуло. Я пришёл без предупреждения. Я никому не говорил о визите, кроме Идзичи, а Идзичи не болтлив. Но эта девушка — явно не сама Александра — знала моё имя. — Да, — сказал я. — Сатору Годзё. Она кивнула, ничуть не удивившись, и отступила на шаг. — Александра-сан просила передать вам это. Она протянула конверт — простой, белый, без каких-либо надписей. Бумага плотная, дорогая. Я взял его машинально, всё ещё переваривая тот факт, что Александра Фудзивара знала о моём визите заранее. — Благодарю, — произнёс я. Девушка вежливо улыбнулась и закрыла дверь. Я остался в холле один. С букетом в левой руке и конвертом в правой. Тишина звенела, как после удара гонга. Я отошёл к стене и прислонился плечом к прохладному мрамору. Букет положил на декоративный столик рядом. Конверт взвесил в пальцах — внутри один лист, может, два. Тоньше, чем я ожидал. Никакой магической печати — обычный клей. Я вскрыл его. Внутри был лист кремовой бумаги. И на нём — всего одно предложение. Написанное от руки, кистью, идеальными иероглифами — такими, какими писали при императорском дворе, а не в современном Токио. Почерк был красивый, но жёсткий. Без украшательств. Без колебаний. Каждая черта — на своём месте. «Годзё-сан, присмотритесь к другим кандидатам». Я перечитал дважды. Потом ещё раз. Потом перевернул лист — оборотная сторона была пуста. Ни подписи, ни даты, ни пояснений. Только это. Присмотритесь к другим. Я рассмеялся. Смех отразился от мраморных стен и вернулся ко мне — тихий, короткий, почти искренний. Она ждала меня. Она знала, что я приду. И вместо того чтобы встретиться — закрыла дверь и оставила записку, которая по сути была вежливым отказом. Даже не отказом — рекомендацией. Совершенно неожиданной. Я поднял букет, покрутил в пальцах. Ирисы и камелии. «Я уважаю вас настолько, что подумал о букете, но не настолько, чтобы переборщить». Что ж, продавщица знала своё дело. Жаль, что букет не достиг адресата. Я подумал о том, чтобы оставить его у двери. Пусть знает, что я был. Но это было бы слишком предсказуемо. Слишком по-мальчишески. Вместо этого я положил конверт в карман, взял букет и вызвал лифт. Значит, она не хочет быть кандидаткой. Она не хочет, чтобы я даже рассматривал её кандидатуру. Она предупреждает меня — или предостерегает? «Присмотритесь к другим» — звучит почти как угроза. Или забота. Или и то, и другое сразу. Лифт поехал вниз. Я смотрел на своё отражение в зеркальной стене и думал: кто ты такая, Александра Фудзивара? Сирота, которую удочерил древний род. Девочка с полицейскими приводами, которая в шестнадцать лет проникла в усадьбу Зенинов и осталась безнаказанной. Девушка, живущая в пентхаусе, чья ассистентка — а это была явно ассистентка, не горничная — знает моё имя и внешность. Девушка, которая пишет иероглифами, достойными императорского писца, но не оставляет подписи. Которая знала, что я приду. Задолго до того, как я сам решил прийти. Я вышел из небоскрёба. Солнце ударило в глаза — я надел очки и зашагал прочь, всё ещё держа букет. — Присмотритесь к другим, — пробормотал я себе под нос, и это прозвучало как шутка, которую я пока не понял. — Ну уж нет, Александра Фудзивара. Теперь ты от меня не отделаешься. Вернувшись в колледж, я первым делом направился в библиотеку. Старый Танака-сан, кажется, уже начал привыкать к моему присутствию, потому что на этот раз он даже головы не поднял. — Опять Фудзивара, Сатору-сама? — Нет. На этот раз другое. Я подошёл к столу и выложил перед ним конверт. — Можешь сказать мне что-нибудь по этому образцу? Бумага, тушь, каллиграфический стиль. Он взял лист двумя пальцами, поднёс к свету. Повертел. Хмыкнул. — Бумага — ручная выделка, кремовая, без кислот. Такая стоит на вес золота. Обычно используют в нескольких производствах — одно в Киото, одно в Наре. Но конкретно эту я не узнаю. Может, частный заказ. — А почерк? Он достал лупу, наклонился над листом. Молчал долго — минуту, может, две. — Это не просто каллиграфия, Сатору-сама, — произнёс он наконец. — Это классическая японская скоропись, стиль сосё. Им писали при императорском дворе в эпоху Хэйан. Сейчас этим стилем владеют единицы. В основном — старые семьи, которые до сих пор обучают детей традиционной каллиграфии. Знаете, кто, например? — Фудзивара, — сказал я. — Именно. Аристократические роды, которые гордятся своими традициями. Я кивнул. Ещё один кусочек пазла встал на место. Александра Фудзивара — сирота, воспитанная в семье аристократов. Её учили классической каллиграфии — той самой, что была в ходу тысячу лет назад. Её учили писать, как принцессу. Но принцессы не вламываются в усадьбы Зенинов. Принцессы не ломают носы одноклассникам. Принцессы не оставляют таинственных записок без подписи. — Что-то ещё, Сатору-сама? — спросил Танака-сан. — Пока нет. Спасибо. Я забрал лист и пошёл к выходу. Но у двери остановился. — Танака-сан, — позвал я. — Ты когда-нибудь слышал о не-магическом роде, который заключил магическое обязательство и до сих пор его соблюдает? Библиотекарь помолчал, глядя куда-то поверх очков. — Слышал, — сказал он. — Но это плохая история, Сатору-сама. Очень плохая. — Расскажешь? — Не сегодня. Мне нужно кое-что проверить. Приходите завтра. Я не стал настаивать. Плохие истории — моя специализация. Вечер застал меня в моей комнате. Конверт лежал на столе, рядом — так и не отданный букет, который я поставил в импровизированную вазу (на самом деле — в высокий стакан из столовой). Ирисы и камелии выглядели неуместно ярко среди казённой обстановки общежития. Как напоминание о том, что где-то в Минато есть пентхаус, в котором живёт загадка, отказавшаяся со мной встречаться. Я сидел на футоне, скрестив ноги, и вертел в пальцах телефон. Идзичи прислал ещё несколько файлов — в основном биографические данные, ничего такого, что объяснило бы её поведение. Отец: дипломат, погиб при исполнении. Мать: историк, специалист по восточным религиям, погибла вместе с мужем. Обстоятельства смерти: засекречены. Засекречены. Я работаю с засекреченными данными большую часть своей взрослой жизни. И я знаю: когда гражданские власти засекречивают смерть дипломата, это означает одно — он умер не своей смертью. Его убили. И правительство не хочет, чтобы кто-то знал подробности. Дипломат, женатый на потомке Романовых. Историк, изучавшая восточные религии. Что они нашли такого, за что их убили? И что случилось с их дочерью потом — за те годы между пятью и десятью, о которых в досье почти ничего не было? Я отложил телефон и взял в руки записку. Идеальные иероглифы. «Годзё-сан, присмотритесь к другим кандидатам». Никакой угрозы. Никакой просьбы. Просто рекомендация. Но что-то в ней было — что-то между строк, что не давало мне покоя. Она не хочет, чтобы я её выбирал. Но при этом она знала, что я приду. Знала задолго до того, как я решился на визит. Откуда? Кто её предупредил? Или — что ей известно такого, что заставляет её отказываться от брака с наследником сильнейшего магического клана? Потому что, если быть честным, любая гражданская — да что там, любая девушка из магической семьи — прыгала бы от счастья при одном намёке на такой брак. Политический вес, богатство, статус. А она даже не открыла дверь. Она прислала ассистентку с запиской. Я перевернул лист. Чистая обратная сторона. Никаких скрытых знаков, никаких следов магии — я проверял. Просто бумага и тушь. Но где-то в этих иероглифах прятался ответ. Или, может быть, вопрос. Кто ты, Александра Фудзивара, и почему ты не хочешь, чтобы я тебя нашёл? Я медленно улыбнулся. Если она думала, что эта записка меня остановит — она ошиблась. Загадки всегда действовали на меня как красная тряпка на быка. А эта загадка с каждой минутой становилась всё интереснее. На телефон пришло уведомление. Идзичи — короткое сообщение: «Сатору-сан, я нашёл кое-что ещё. Это не телефонный разговор. Завтра утром?» Я написал в ответ: «Жду». И откинулся на футон. Александра Фудзивара, девочка из императорского рода, сирота, хулиганка, загадка. Девушка, которая в десять лет ломала носы, а теперь пишет идеальной каллиграфией и живёт в пентхаусе. Девушка, которую Зенины почему-то не тронули. Девушка, которую старейшины моего клана просили игнорировать. Ты просишь присмотреться к другим кандидатам? Отлично. Я присмотрюсь. Но и от тебя не отстану. Потому что я Сатору Годзё. И я никогда не делаю то, что мне говорят. Ночь прошла беспокойно. Мне снова снился обряд — но на этот раз сон изменился. Зал был тот же, духота та же, старейшины те же. Но когда я поднял глаза от подписанного свитка, среди свидетелей стояла она. Платиновые волосы. Серые глаза. Дерзкий взгляд, направленный прямо на меня. Она была среди зрителей — хотя не могла там быть. Я видел её так же ясно, как видел Наою, который стоял чуть поодаль с перекошенным от злости лицом. Но её лицо было спокойно. И она смотрела на меня не как на врага. Не как на соперника. Не как на жениха. Она смотрела на меня как на загадку. А потом заговорила — голосом, который я никогда не слышал, но во сне он звучал отчётливо и ясно, будто она стояла рядом. — Двенадцать лет, Годзё-сан. Я предупреждала. Я проснулся от собственного смеха. Короткого, удивлённого. — Ну уж нет, Александра Фудзивара, — сказал я в потолок. — Ты не предупреждала. Ты заинтриговала. А это разные вещи. За окном занимался рассвет. Я встал, налил себе холодной воды и подошёл к столу, где всё ещё стоял букет. Ирисы начали распускаться. Я взял записку, перечитал в сотый раз. И улыбнулся. — Присмотрюсь, — пообещал я ей. — Но сначала присмотрюсь к тебе. Где-то в районе Минато, на последнем этаже небоскрёба «Акацуки-тауэр», Александра Фудзивара наверняка пила свой утренний чай и думала, что отделалась от назойливого наследника Годзё. Она ошибалась. Я только начинал.