Женись, Сатору

Утро после смотрин встретило меня тишиной. Гости разъехались поздней ночью. Последними, уже затемно, покинули поместье Зенины — Наобито шёл впереди, прямой как палка, не глядя по сторонам, а Наоя чуть задержался у ворот, бросил взгляд через плечо и исчез в темноте. Камо уехали раньше всех, молчаливые и загадочные. Делегации вассалов потянулись следом, увозя с собой новости, которые к утру разлетятся по всему магическому миру. Наследник Годзё сделал свой выбор. Я сидел в малом зале совещаний — том самом, где вчера поставил старейшинам ультиматум. Сейчас они снова были здесь, все четверо. Годзё-но-Кими, советник по наследованию, советник по внешним связям, советник по ритуалам. Сидели напротив меня, сложив руки на коленях. Их лица были спокойны, но Шесть Глаз видели напряжение в аурах — затаённое, глухое, как вода перед прорывом плотины. Передо мной на столе лежал свиток. — Я принял решение, — произнёс я. Годзё-но-Кими чуть наклонил голову. — Мы слушаем, Сатору-сама. Я развернул свиток — список из восьми имён, записанных каллиграфической тушью. Моя рука выводила их ночью, когда я не мог уснуть и сидел в своей комнате при свете одинокой лампы. Семь имён — фаворитки старейшин. И одно — в самом конце, дописанное после долгой паузы. — Семь кандидаток для продолжения переговоров, — сказал я, зачитывая по порядку. — Юки Асано. Акари Камо. Мидзуки Инумаки. Рин Такахаси. Нанаэ Фудзии. Хитоми Ямада. Сумирэ Огава. Старейшины переглянулись. Это были именно те, кого они хотели видеть в списке. Все семь. Я видел, как расслабились плечи советника по наследованию, как чуть выдохнул советник по внешним связям. — И наконец, — продолжал я, выдерживая паузу, — восьмая кандидатка. Александра Фудзивара. Годзё-но-Кими не дрогнул. Но его аура, которую я считывал Шестью Глазами, сжалась на мгновение, будто он ожидал удара и наконец его получил. — Восемь кандидаток, — подытожил я, сворачивая свиток. — Семь для протокола. И одна — мой выбор. Тишина. Советник по ритуалам открыл было рот, но Годзё-но-Кими поднял руку, останавливая его. — Мы поняли, Сатору-сама, — произнёс он медленно. — Вы сделали свой выбор. Совет не будет оспаривать его. Мы приняли ваши условия. Я кивнул. — Разумно. — Однако, — продолжил старейшина, и его голос приобрёл деловой оттенок, — теперь мы должны следовать процедуре. Восемь писем должны быть разосланы сегодня же. Семь кандидаток и их семьи должны быть уведомлены о включении в предварительный список. Восьмая — Александра Фудзивара — должна получить официальное приглашение на индивидуальную встречу с женихом. В соответствии с традицией, письма пишутся советом от имени наследника. Мы готовы подготовить их немедленно. Советник по наследованию достал из рукава стопку плотной кремовой бумаги — той самой, ручной выделки, с гербом клана Годзё в верхнем углу. Советник по внешним связям извлёк тушницу и кисть. Советник по ритуалам уже шептал что-то — видимо, подходящие формулировки для каждого случая. — Мы разошлём письма курьерами в течение дня, — сказал Годзё-но-Кими. — Оглашение состоится, как только все кандидатки подтвердят получение. Это стандартная процедура. Это не обсуждается. — Семь писем, — повторил я. — Для семи кандидаток. Ваши формулировки. Ваши курьеры. Можете делать что хотите. — Благодарю, Сатору-сама. Мы немедленно… — Но Александре Фудзивара, — перебил я, — напишу я. Лично. Советник по наследованию замер с кистью в руке. — Но Сатору-сама, — начал он, — это противоречит протоколу. Письма рассылаются советом от имени наследника. Так было всегда. На протяжении столетий. Мы не можем… — Можете, — сказал я. — И сделаете. Я положил ладонь на стол. Этого хватило, чтобы все четверо замолчали. — Семь писем — ваши. Я только что дал вам ровно то, чего вы хотели. Семь фавориток. Семь кандидаток, которых вы можете обсуждать, анализировать и продвигать. Делайте с ними что угодно. Но письмо Александре Фудзивара напишу я. Своей рукой. Своими словами. Я обвёл их взглядом. — Это не обсуждается. Годзё-но-Кими долго смотрел на меня. Его лицо было непроницаемым, но аура выдавала его с головой — смесь ярости, бессилия и странного, почти неохотного уважения. — Как пожелаете, Сатору-сама, — произнёс он наконец. — Вы имеете право лично обратиться к избранной кандидатке. Это соответствует древним законам. Мы не будем препятствовать. — Я знаю, что не будете. Советник по наследованию промолчал, но я видел, как он переглянулся с советником по внешним связям. Они явно не ожидали такого поворота. Впрочем, за последние несколько дней они много чего не ожидали. Я поднялся. — И ещё одно, — добавил я, уже у двери. — Остальные семь кандидаток в этом списке — формальность. Вы понимаете это. Я понимаю это. И они скоро поймут. Так что не тратьте их время понапрасну. Старейшины промолчали. Я вышел из зала и закрыл за собой дверь. В своей комнате я сел за стол и разложил перед собой лист бумаги. Это была не та роскошная кремовая бумага, которую использовал совет. Обычный белый лист из моих личных запасов — чуть шероховатый, без гербов и печатей. Я не хотел, чтобы письмо выглядело как официальный документ. Официальных документов в жизни Александры Фудзивара было достаточно. Убийство её отца было обставлено официальными документами. Угрозы в усадьбе Зенинов — тоже. Я не собирался добавлять к этому списку ещё один. Я взял ручку — обычную шариковую ручку, а не кисть, — и задумался. Что написать? «Уважаемая Александра-сан, настоящим уведомляю вас о включении в список…» — чушь. Бюрократическая чушь. Она только рассмеётся и выбросит письмо, не дочитав. «Дорогая Александра…» — слишком фамильярно. Она назвала меня дураком. Это не повод переходить на «дорогая». «Александра-сан, я сделал свой выбор…» — слишком напыщенно. Она не оценит пафос. Она вообще, кажется, мало что оценивает. Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Что обычно пишут в таких случаях? «Я выбрал вас среди сорока кандидаток»? Нет. Она не одна из сорока. В этом-то и дело. Она — единственная, кто не пыталась быть выбранной. Может, написать правду? «Я помню твою записку. Помню, как ты просила присмотреться к другим. Я присмотрелся. Другие — куклы, функции, политические инструменты. Ты — не другая. Ты — та, ради которой я готов спорить со старейшинами, блокировать собственную технику и стоять под осенним дождём, пока ты не передумаешь. Этого достаточно?» Нет. Слишком много. Слишком быстро. Она только начала оттаивать — совсем чуть-чуть, на грани заметного. Если я сейчас вывалю на неё всё это, она снова захлопнется. Как раковина. Я взял ручку. И написал. Александра-сан, я не знаю, как пишут такие письма. Меня не учили. Меня учили сражаться, убивать проклятия и улыбаться так, чтобы никто не видел, что я на самом деле чувствую. Но я знаю, что традиционные письма совета, написанные выверенными фразами на гербовой бумаге, — не для вас. Вам и без того хватало в жизни официальных документов. Я выбрал вас. Не как одну из сорока. Не как политический инструмент. Не как формальность. Вы были правы, когда сказали, что я дурак. Я принял решение, не спросив вас. Я поставил вас перед фактом. Я нарушил протоколы, традиции и планы трёх великих кланов, и сделал это, даже не узнав, чего вы хотите на самом деле. Я понимаю, что вы не хотите быть пешкой в чужой игре. Я понимаю, что вы ищете справедливости, а не брака. Я понимаю, что вы не верите мне — человеку из клана, который одобрил убийство вашего отца. Но я хочу, чтобы вы знали: это письмо написано моей рукой. Не советом. Не старейшинами. Мной. И всё, что в нём сказано, — правда. Я не прошу вас соглашаться. Я помню, что у меня есть год, чтобы вас переубедить. И я намерен использовать каждую минуту. Если вы захотите поговорить — я буду ждать. Сатору Годзё P.S. Записку вашу я храню до сих пор. «Присмотритесь к другим». Я присмотрелся. Другие не выдерживают сравнения. Я перечитал написанное. Потом ещё раз. Потом достал конверт — простой, белый, без гербов, — вложил письмо и написал адрес: «Район Тиёда, фонд «Романов-Фудзивара», Александре Фудзивара». И добавил внизу: «Лично в руки». Заклеил конверт. Поднялся. Вышел в коридор. У дверей меня ждал молодой курьер — совсем юный парень из семьи вассалов, кажется, его звали Кента. Он вытянулся в струнку, увидев меня. — Сатору-сама. Я доставлю письма. Мне сказали, их семь… — Семь писем ты получишь от совета, — перебил я. — А это — восьмое. Доставь его лично. Не через слуг. Не через секретарей. Лично в руки Александры Фудзивара. Понял? Кента сглотнул и кивнул, бережно принимая конверт. — Будет сделано, Сатору-сама. — И вот ещё что, — я задержал его взглядом. — Если понадобится ждать у двери час, два, три, — ты будешь ждать. Я хочу знать, когда она получит это письмо. И, если она ответит, — ты немедленно вернёшься. Даже если будет глубокая ночь. — Понял. — Хорошо. Иди. Кента убежал, прижимая конверт к груди. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за воротами. Потом повернулся и пошёл обратно в свою комнату. На столе остались лежать черновики — испорченные листы, которые я выброшу позже. Я сел на футон и закрыл глаза. Я сделал всё, что мог. Теперь слово за ней. И если она ответит — я буду ждать. Хоть всю ночь. Ответ пришёл на следующее утро. Кента, взъерошенный и запыхавшийся, постучался в дверь моей комнаты с рассветом. В руках он держал белый конверт без подписи. Тот самый, который я отправил вчера. — Сатору-сама, — выдохнул он, — Александра-сан передала ответ. Я взял конверт. Он был заклеен — значит, она прочитала моё письмо и вложила свой ответ в тот же конверт. — Спасибо, Кента, — сказал я. — Иди отдыхай. Ты заслужил. Он поклонился и исчез. Я закрыл дверь, сел за стол и вскрыл конверт. Внутри лежал лист бумаги — простой белый, как и мой. И на нём — несколько строк, написанных тем же идеальным императорским почерком, что и первая записка. Годзё-сан, Вы всё-таки дурак. Но письмо хорошее. Я согласна на разговор. Когда и где? Александра Я перечитал дважды. Потом расхохотался — громко, искренне, так, что эхо разнеслось по пустой комнате. Она назвала меня дураком второй раз за неделю. И я никогда не был так рад этому слову.