Женись, Сатору

Я пришёл за полчаса до назначенного времени. Центральные ворота парка аттракционов «Ханаби-лэнд» сияли огнями даже в вечерних сумерках. Гигантское колесо обозрения медленно вращалось на фоне темнеющего неба, подсвеченное синим и золотым. Откуда-то доносилась музыка — весёлая, ярмарочная, с духовыми и барабанами. Пахло сладкой ватой, карамельными яблоками и жареными сосисками. Обычные люди сновали туда-сюда с детьми, воздушными шарами и плюшевыми игрушками. Я стоял у входа, засунув руки в карманы джинсов, и чувствовал себя идиотом. Не потому, что парк аттракционов — неподходящее место для встречи с кандидаткой в невесты. Хотя старейшины, узнай они об этом, точно подавились бы чаем. Нет. Я чувствовал себя идиотом, потому что волновался. Я, Сатору Годзё, сильнейший маг современности, убивавший проклятия особого уровня, переживший десятки смертельных боёв, — стоял у входа в парк развлечений и нервничал перед встречей с девушкой, у которой не было ни капли проклятой энергии. Идиотизм. Когда я предложил ей встретиться в парке аттракционов, а не в ресторане, я исходил из простой логики. Рестораны — это душно. Кафе — это банально. Любое место с официантами, белыми скатертями и пафосным меню будет напоминать ей о смотринах, о протоколах, о формальностях. А я хотел, чтобы она увидела другое. Что-то живое. Что-то настоящее. Парк аттракционов — это шум, смех, яркие огни и никаких протоколов. По крайней мере, я на это надеялся. Я поправил очки. Сегодня я был без повязки — в обычных тёмных очках с диоптриями, которые носил в городе, чтобы не привлекать лишнего внимания. Обычная белая футболка, джинсы, кроссовки. Никаких церемониальных кимоно. Никаких гербов. Никаких Шести Глаз на виду. Просто высокий парень с белыми волосами, который ждёт кого-то у входа. Я посмотрел на часы. 18:57. Три минуты. Я прислонился к фонарному столбу и принялся разглядывать толпу. Семьи с детьми. Компании подростков. Парочки — вот их было большинство. Они держались за руки, ели сладкую вату, фотографировались на фоне колеса обозрения. Обычная жизнь. Та, которую я видел каждый день, но в которой никогда по-настоящему не участвовал. Странное чувство. — Годзё-сан. Я обернулся. Она стояла в нескольких шагах от меня — и выглядела совершенно не так, как на смотринах. Никакого алого кимоно. Никаких золотых фениксов. Никаких императорских причёсок с жемчугом. На Александре были короткие джинсовые шорты, простая белая футболка и белые кроссовки. Платиновые волосы — распущены, свободно спадают на плечи. Серые глаза смотрели на меня с тем же прямым, дерзким выражением, но в уголках губ пряталась тень улыбки. Она была красива. Не той красотой, которую создают дорогие наряды и ювелиры. А той, которая идёт изнутри — от спокойной уверенности, от силы, которую не скрыть никакой одеждой. — Это было неожиданно, — сказала она, подходя ближе. — Я рассчитывала на ужин. — Ужин — это скучно, — ответил я. — Рестораны, скатерти, официанты с поклонами… Тебе не кажется, что с нас хватит поклонов на ближайшие лет десять? Она чуть склонила голову, разглядывая меня. Потом её взгляд задержался на моих очках. — Почему в этот раз без повязки? — Решил побыть нормальным человеком, — я пожал плечами. — Хотя бы на один вечер. Александра помолчала. Потом сделала шаг ко мне — ближе, чем обычно позволял этикет. — А ты нормальный? — спросила она, и в её голосе прозвучала странная смесь насмешки и чего-то ещё. Чего-то, похожего на заботу. Я моргнул. — В каком смысле? — Твоя повязка, Годзё. Шесть Глаз. Ты держишь их закрытыми, чтобы не сходить с ума от избытка информации. Я читала об этом. Твоя техника — это постоянная нагрузка. Без повязки ты видишь слишком много. Зачем ты мучаешь себя? Я не сразу нашёлся с ответом. Никто и никогда не спрашивал меня об этом. Никто не замечал или не хотел замечать — что за вечной улыбкой и чёрной повязкой стоит не просто стиль, а необходимость. — Привык, — сказал я. — Очки тоже помогают. — Не настолько, — она покачала головой. — Сними их. — Что? — Сними очки, Годзё. И надень повязку. Ты здесь не для того, чтобы притворяться нормальным. Ты здесь, чтобы быть собой. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Между нами повисла странная тишина — не неловкая, а скорее испытующая. Будто она проверяла, достаточно ли я доверяю ей, чтобы быть настоящим. Я медленно снял очки. Мир обрёл резкость — все шесть слоёв реальности, которые я обычно приглушал. Толпа вокруг стала ярче, звуки — острее, запахи — интенсивнее. Но главное — я увидел её. Не просто девушку в белой футболке. Я увидел ток её крови, биение сердца, микроэмоции на лице. Она не боялась. Ей было спокойно. Я достал из заднего кармана джинсов повязку — да, я всегда носил её с собой, — и завязал на глазах. Чёрная ткань легла привычно, как вторая кожа. Шесть Глаз вздохнули с облегчением — фильтры включились, информационный шум отступил. — Так лучше? — спросила она. — Так лучше, — признал я. — Спасибо. — Не за что, — она впервые за вечер улыбнулась по-настоящему. — Ну что, Годзё-сан, покажешь мне этот парк? — Покажу, — я улыбнулся в ответ. — Только давай договоримся. — О чём? — Никаких «Годзё-сан». Сегодня — просто Сатору. Идёт? Она посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом. — Идёт, — сказала она. — Тогда и ты зови меня Александра. Без «сан». — Договорились. Мы вошли в парк. Первый аттракцион, к которому я её повёл, был классическим — американские горки «Космический шторм». Я ожидал, что она откажется. В конце концов, благородные девицы из аристократических семей обычно не в восторге от идеи болтаться вниз головой на высоте сорока метров. Но Александра, едва увидев петли и крутые спуски, решительно направилась к очереди. — Ты уверена? — спросил я, догоняя её. — Там перегрузки, крики, и вообще — после такого можно забыть о причёске. — Моя причёска пережила смотрины магических кланов, — ответила она. — Переживёт и это. Когда вагонетка с грохотом понеслась вниз по первому спуску, Александра закричала. Громко, искренне, совершенно не по-королевски. Я, сидящий рядом, засмеялся — и тоже закричал, просто потому что мог. Мы летели сквозь вечернее небо, подсвеченное гирляндами, и я чувствовал, как с каждым виражом спадает напряжение последних дней. После горок мы пошли на «Башню падения» — стометровую конструкцию, которая за секунды обрушивала пассажиров в свободном падении. Александра настояла, чтобы мы сели на самый верхний ряд. — Ты вообще чего-нибудь боишься? — спросил я, когда мы пристегнули ремни. — Боюсь, — ответила она, глядя на горизонт. — Но не высоты. — А чего? Она повернулась ко мне, и в её серых глазах мелькнуло что-то тёмное. — Безнаказанности. Башня рухнула вниз, и её ответ утонул в общем крике. Потом был тир. Здесь я, как истинный наследник великого клана, конечно же, попытался выиграть для неё приз. Александра стояла рядом, скрестив руки на груди, и наблюдала с лёгкой усмешкой. — Ты используешь Шесть Глаз для прицеливания? — спросила она, когда я сбил третью мишень подряд. — Конечно, — я перезарядил игрушечную винтовку. — А что, нельзя? — Это жульничество. — Это эффективное использование ресурсов. — Ты безнадёжен. Но когда я протянул ей плюшевого медведя — здоровенного, размером с половину моего торса, — она всё-таки рассмеялась. И смех этот был совершенно не таким, как на смотринах. Живой. Настоящий. Девушка, двадцать четыре года прожившая под гнётом тайн, интриг и угроз, смеялась, прижимая к груди дурацкого розового медведя. — Спасибо, — сказала она. — Он ужасен. Мне нравится. — Старался, — я отвесил шутовской поклон. Четвёртым аттракционом стало колесо обозрения. Мы сели в кабинку — я, она и медведь между нами, — и медленно поплыли вверх над парком. Токио лежал под нами, как россыпь драгоценных камней на чёрном бархате. Огни, дороги, далёкие небоскрёбы. Тишина, нарушаемая только ветром и отдалённой музыкой. Мы молчали несколько минут, глядя на город. Потом Александра заговорила — тихо, не поворачивая головы. — Знаешь, я не была в парке аттракционов с пяти лет. Последний раз — с родителями. За месяц до их гибели. Я промолчал. Она продолжала: — Отец тогда выиграл мне зайца. Почти такого же, как этот медведь, только серого. Я спала с ним до десяти лет. А потом выбросила. — Почему? — Потому что он напоминал мне о том, чего я лишилась, — она наконец повернулась ко мне. — Я поклялась, что больше никогда не буду жалеть себя. И больше никогда никому не позволю забрать у меня то, что мне дорого. Я смотрел на неё — на эту девушку, которая в пять лет потеряла всё, а в шестнадцать держала нож у горла главы клана Зенинов, — и понимал, что она говорит правду. Она не жалела себя. И не позволяла этого другим. — Ты не боишься, — сказал я. — Я видел это на смотринах. Ты стояла перед Наобито и говорила с ним так, будто он не глава великого клана, а мальчишка, которого отчитали за шалость. — Я боялась, — ответила она тихо. — Очень боялась. Просто меня некому было защищать. Колесо медленно опускалось, и огни парка становились ближе. Я подождал, пока кабинка достигнет нижней точки, и спросил то, что хотел спросить уже давно. — Расскажи мне о том дне в усадьбе Зенинов. Что именно там случилось? Мы шли по аллее парка. Народу стало меньше — близилось закрытие, семьи с детьми уже потянулись к выходу. Я тащил медведя под мышкой, Александра шла рядом, засунув руки в задние карманы шорт. — Мне было шестнадцать, — начала она, глядя прямо перед собой. — Я уже шесть лет искала информацию о договоре. К тому моменту я знала, что мой отец погиб из-за того, что слишком много узнал. Я знала, что три великих клана как-то связаны с этим. И я знала, что в архивах Зенинов могут храниться копии договора шестнадцатого века. — Поэтому ты туда проникла. — Да. Это было спланировано. Я несколько месяцев изучала расположение помещений, расписание охраны, время смены караула. Я не была там случайно. Я знала, куда иду. — И куда же? — В кабинет Наобито. Я хотела найти документы о смерти отца и оригинал проклятого договора, — она усмехнулась. — Наивно, да? Шестнадцатилетняя девчонка без магии против главы клана Зенинов. Она помолчала, наступила на трещину в асфальте и продолжила: — Я почти успела. Взломала замок кабинета — это было несложно, у меня был опыт. Нашла папку с пометкой «Фудзивара». Открыла. И в этот момент вошёл Наобито. — Он тебя увидел? — Да. Я стояла посреди его кабинета с этой папкой в руках, и он просто… замер. Мы смотрели друг на друга, наверное, целую минуту. Потом он сказал: «Тебе здесь не место, девочка. Уходи, пока я не вызвал охрану». — А ты? — А я отказалась уходить, — она снова усмехнулась, но на этот раз усмешка была жёсткой. — Я сказала ему: «Я знаю, что вы убили моего отца. Я знаю про договор. И я не уйду, пока не получу ответы». — Он, наверное, был в ярости. — Он рассмеялся. Представляешь? Стоял и смеялся. Сказал, что я храбрая девочка, но глупая. Что то, что я ищу, может меня убить. Что мой отец был таким же — храбрым и глупым — и посмотри, что с ним случилось. Я молча слушал, стараясь не перебивать. — А потом в кабинет вошёл его сын, — продолжила Александра. — Наоя. Ему тогда было девятнадцать. Он пришёл за какой-то бумагой, увидел меня и… замер. Я не знаю, что у него было на лице. Удивление? Любопытство? Не помню. Но он стоял и смотрел, как отец угрожает девчонке, которая вломилась к ним в дом. — И что ты сделала? — Я ударила его, — Александра пожала плечами, будто речь шла о погоде. — Того, кто был ближе. Это оказался Наоя. Я моргнул. — Ты ударила Наою? — Да. Я занималась боевыми искусствами с десяти лет. Ты думаешь, я просто так вламывалась в заброшки и дралась с хулиганами? У меня были хорошие учителя. Я знала, куда бить, чтобы быстро обезвредить. Наоя упал. Я скрутила его — руку за спину, колено на позвоночник. И приставила к его горлу канцелярский нож. У меня был с собой — на всякий случай. Я представил эту картину: пятнадцатилетний Наоя, будущий глава Зенинов, лежит на полу собственного дома, а шестнадцатилетняя девчонка держит нож у его горла. И, честно говоря, это было прекрасно. — Охрана прибежала через несколько секунд, — продолжала она. — Но я уже держала Наою. Они замерли. Никто не решался стрелять или применять магию — боялись задеть наследника. Я сказала Наобито: «Я хочу знать правду о смерти моего отца. И я не уйду, пока не получу ответы». — И он ответил? — Не сразу. Сначала он попытался торговаться. Сказал, что если я отпущу Наою, он позволит мне уйти без последствий. Я рассмеялась ему в лицо. Сказала, что у него нет выбора. Тогда он… — она запнулась. — Он рассказал мне. Не всё, но достаточно. — Что именно? — Что мой отец нашёл договор шестнадцатого века. Не просто нашёл — он понял, что договор даёт Фудзивара огромную власть над тремя кланами. Право предлагать невест. Право быть выслушанными. Право на возмездие в случае убийства. Мой отец хотел использовать этот договор, чтобы создать систему взаимодействия между магами и гражданскими. Открытую. Прозрачную. Он хотел, чтобы маги перестали прятаться и начали сотрудничать с правительством на равных. — И Зенины не могли этого допустить, — закончил я. — Не только Зенины. Годзё и Камо тоже. Все три клана проголосовали за то, чтобы убрать его. Они инсценировали автокатастрофу. Убили мою мать заодно — она была в машине. А потом уничтожили все документы, которые он успел собрать. Она замолчала. Я видел, как напряглись её плечи — она снова проживала это, здесь и сейчас. — Наобито сказал мне: «Твой отец был угрозой для нашего мира. Мы защищали себя». Он сказал это так, будто это что-то оправдывало. — И что было дальше? — Дальше он сказал, что отзовёт претензии и позволит мне уйти, если я поклянусь молчать. Если я остановлю свои поиски. Он сказал, что в любом случае ничего не может мне сделать. Что на мне защита договора — та самая, о которой я ему и напомнила вчера в саду. Если бы они меня убили — их род был бы проклят. Так что они даже пальцем не могли меня тронуть. — Поэтому ты осталась жива. — Да. И поэтому они так боялись меня все эти годы. Не моей силы — силы у меня нет. А того, что я могу рассказать. Того, что я могу активировать договор. Того, что однажды наследник одного из великих кланов… — она посмотрела на меня. — …выберет меня. Огоньки парка отражались в её серых глазах. Я молчал, переваривая услышанное. — Ты сказала, что боялась тогда, — произнёс я наконец. — Но не показывала этого. — Я боялась не за себя. За себя я перестала бояться в десять лет, когда поняла, что никто не придёт меня спасать. Я боялась, что всё это было зря. Что родители погибли напрасно. Что договор никогда не будет активирован, и их смерть останется неотмщённой. Она остановилась. Повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — но она не плакала, держала их, как держала всё в своей жизни. — Меня некому было защищать, — повторила она. — Фудзивара взяли меня из чувства долга, не из любви. Я была для них наследницей, символом, обязанностью. Не дочерью. Не внучкой. Когда я влипала в неприятности, они вздыхали и вызывали адвокатов. Когда меня арестовывали, они платили залог и читали нотации. Но никто из них ни разу не спросил: «Чего ты хочешь? Что тебе нужно? Почему ты это делаешь?» — Значит, Фудзивара не лучше Зенинов, — тихо сказал я. Она рассмеялась — коротко, горько. — Они не лучше никого. Они просто другой вид хищников. Зенины убивают открыто. Фудзивара душат вежливостью и долгом. Итог один: ты один. Всегда один. Я слушал её — и что-то внутри меня переворачивалось. Я знал это чувство. Одиночество в толпе. Ощущение, что ты — инструмент, функция, символ. Что твоя жизнь принадлежит не тебе, а клану, традиции, долгу. Я знал это чувство слишком хорошо. — Ты ударила Наою, — сказал я, меняя интонацию. — Это, наверное, было прекрасно. Она фыркнула. — Он до сих пор на меня злится. — Я заметил его лицо на смотринах, — я усмехнулся. — Он смотрел на тебя так, будто увидел призрак. — Он смотрел на меня так все эти годы. Каждый раз, когда мы пересекались на каких-нибудь приёмах. Он меня ненавидит. И боится. — Я бы тоже боялся, если бы меня повалила девчонка с канцелярским ножом. Александра улыбнулась. На этот раз — почти весело. — Идём, — сказал я. — Последний аттракцион перед закрытием. — Какой? — Карусель. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Карусель была старой, деревянной, с потрескавшейся краской и лошадками, которые помнили ещё прошлый век. Но гирлянды на ней горели ярко, и музыка играла та самая — механическая, чуть фальшивая, но уютная. Мы сели на соседних лошадок, и карусель медленно закружилась. Вокруг мелькали огни, лица редких посетителей, силуэты аттракционов. Я смотрел на Александру — она сидела на белой лошадке с золотой гривой и смотрела куда-то вверх, на звёзды, которых не было видно из-за городских огней. — Сатору, — произнесла она, не поворачиваясь. — Да? — Ты правда хочешь жениться на мне? Не из-за политики? Не из-за договора? Не потому, что я — загадка, которую ты хочешь разгадать? Я помолчал. Карусель сделала ещё один круг. — Я не знаю, — сказал я честно. — Я знаю только, что из всех людей, которых я встречал за последние двенадцать лет, ты — единственная, с кем я могу говорить. Не как наследник. Не как сильнейший маг. А как человек. И этого пока достаточно. Она повернулась ко мне. Её серые глаза блестели в свете гирлянд. — Ты странный, Сатору Годзё. — Я в курсе. — Но, наверное, это комплимент. Карусель остановилась. Мы слезли с лошадок и пошли к выходу из парка. У центральных ворот мы остановились. Парк закрывался, последние посетители расходились. Я всё ещё держал под мышкой медведя. Александра стояла напротив меня, и между нами повисло молчание — не неловкое, а скорее задумчивое. — Спасибо за вечер, — сказала она. — Я не думала, что мне понравится. — Я не думал, что ты согласишься. — Я сама не думала. Она протянула руку и забрала медведя. — Я оставлю его, — сказала она. — В память о том, что иногда аттракционы лучше ужинов. — Иногда — да. — Спокойной ночи, Сатору. — Александра, — сказал я, прежде чем она ушла. — Да? — Ты не одна. Больше нет. Она долго смотрела на меня. Потом кивнула — медленно, серьёзно. — Спокойной ночи, — повторила она. И ушла в темноту, прижимая к груди розового медведя. Я стоял у ворот парка, пока её силуэт не растворился в вечернем Токио. Потом достал телефон и написал Идзичи сообщение: «Я женюсь на ней». Ответ пришёл через минуту: «Я знал с того дня, как вы попросили меня найти её адрес. Поздравляю, Сатору-сан». Я убрал телефон в карман и пошёл домой. Впервые за двенадцать лет я знал, что делаю правильный выбор.