Женись, Сатору

— Ты вообще умеешь водить? Александра бросила на меня короткий взгляд — тот самый, которым обычно награждают людей, задающих идиотские вопросы, — и повернула ключ зажигания. Двигатель старого внедорожника заурчал ровно, убаюкивающе. За окнами колледжа моросил мелкий ноябрьский дождь — тот самый, что заряжает на целую неделю и превращает Токио в акварельный набросок. — У меня права с восемнадцати лет, Годзё, — сказала она, выруливая на главную дорогу. — И я ни разу не попадала в аварии. В отличие от некоторых, кто телепортируется сквозь стены и считает это нормальным способом передвижения. — Телепортация эффективна. — Телепортация — это побег. А мы сегодня не бежим. Мы едем. Она сделала акцент на слове «едем», и я понял: это важно для неё. Не просто переместиться из точки А в точку Б. А проехать этот путь. Почувствовать его. Дать себе время. Я откинулся на пассажирском сиденье и посмотрел на неё. Александра была одета по-дорожному: тёмные джинсы, свитер крупной вязки, волосы собраны в низкий хвост. Никакой косметики. Никаких украшений. Только на запястье — тонкий кожаный браслет, который я раньше не замечал. Она выглядела уставшей, но спокойной. Той самой спокойной усталостью, которая приходит после принятия сложного решения. Оглашение прошло вчера. Я до сих пор помнил тишину в зале, когда я произнёс её имя. Помнил, как старейшины замерли. Как Наоя, стоящий у колонны, перестал улыбаться. Как глава Камо едва заметно кивнул — будто подтверждая что-то, что знал заранее. И помнил лицо Александры: она стояла в конце зала, в тёмно-синем кимоно, прямая как струна, и смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Не радость. Не страх. Скорее — «хорошо, давай посмотрим, что из этого выйдет». Теперь мы ехали в горы. Я предложил эту поездку сразу после церемонии — спонтанно, даже не продумав деталей. Просто понял: если мы останемся в Токио, нас сожрут. Пресса. Старейшины. Любопытные студенты. Недоброжелатели, которые захотят проверить новую невесту Годзё на прочность. Ей нужна была передышка. Мне — тоже. Она согласилась не сразу. Сначала был долгий, изучающий взгляд. Потом — «куда?» Потом — «на сколько?» И только когда я сказал «горы, онсэн, никого вокруг», она кивнула. Теперь Токио остался позади, и дорога серой лентой разворачивалась перед нами. — Музыку? — спросила она, не отрывая глаз от трассы. — Ты за рулём. Тебе выбирать. Она включила магнитолу. Из динамиков полилось что-то джазовое — старое, потрескивающее, с тёплым женским вокалом. Я не узнал исполнителя, но музыка подходила идеально. Дождь за окном. Мокрая трасса. Расслабленное молчание. — Не думал, что ты слушаешь джаз, — сказал я. — А что, по-твоему, я должна слушать? Реквием по врагам? — Что-то вроде того. Траурные марши. Звуки ломающихся костей. Она фыркнула — почти рассмеялась. — Вообще-то, я люблю джаз. И классику. Шопена, например. Отец слушал Шопена, когда работал. У него был старый проигрыватель, и он ставил пластинку каждый вечер. Я засыпала под эти звуки. Она впервые упомянула отца без горечи в голосе. Просто как воспоминание. Я не стал давить. Просто кивнул и закрыл глаза, позволяя музыке заполнить паузу. — А ты? — спросила она. — Что слушает сильнейший маг современности? — Тишину. — Серьёзно? — У меня Шесть Глаз, Александра. Я слышу даже то, чего нет. Музыка иногда… перегружает. Она промолчала. Я чувствовал, как она обдумывает мои слова — не просто принимает к сведению, а именно обдумывает, прокручивает, сопоставляет с тем, что уже знает. Она всегда так делала. И это было одной из тех вещей, которые мне в ней нравились. — Значит, сейчас ты слышишь только джаз? — спросила она наконец. — Сейчас я слышу джаз. Дождь. Твой голос. Этого достаточно. Она чуть крепче сжала руль. Я заметил это Шестью Глазами — микронапряжение в пальцах. Но комментировать не стал. Мы ехали ещё час. Разговаривали ни о чём. О книгах. О еде. О том, кто что любит. Я узнал, что она читает русскую классику в оригинале — сказалось материнское воспитание. Она узнала, что я никогда не готовил. Вообще. Ни разу. — Ты серьёзно? — она на секунду оторвала взгляд от дороги и уставилась на меня. — Тебе двадцать семь лет, и ты ни разу не готовил? — Меня кормили слуги. Потом — столовая колледжа. Потом — рестораны. Это не то чтобы проблема. — Это катастрофа, Годзё. Я научу тебя готовить. — Ты? Умеешь готовить? — Я жила одна с восемнадцати лет. Конечно, умею. Паста, ризотто, мисо-суп, пара русских блюд от мамы — пельмени, борщ. Выжила как-то. — Пельмени, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Звучит угрожающе. — Звучит вкусно. Я приготовлю. Когда-нибудь. — Когда-нибудь, — эхом отозвался я. Это «когда-нибудь» повисло в воздухе, как обещание. Как предвкушение нормальной жизни, которой у нас обоих никогда не было. Отель оказался именно таким, как я хотел. Маленький рёкан в горах, спрятанный между сосен и кленов. Всего шесть номеров, горячий онсэн под открытым небом, камин в общем зале, деревянные полы, которые поскрипывают при каждом шаге. Никакой магии. Никаких барьеров. Только снег, который начинался за порогом, и тишина, которая обволакивала, как тёплое одеяло. Александра вышла из машины и замерла, глядя на горы. Снег падал крупными хлопьями, оседал на её волосах, таял на ресницах. Она вдохнула полной грудью и вдруг улыбнулась — не той сдержанной улыбкой, которую я видел до этого, а настоящей, открытой, почти детской. — Красиво, — сказала она. — Да, — ответил я, глядя не на горы, а на неё. Мы взяли ключи у администратора — пожилой женщины, которая посмотрела на нас с добродушным любопытством и назвала «молодожёнами». Александра поперхнулась, я засмеялся. Мы не стали поправлять. В конце концов, формально это было недалеко от истины. Номер был просторным: татами, низкий стол, раздвижные перегородки, ведущие на веранду с видом на снежный склон. И камин — настоящий, каменный, с потрескивающими дровами. Пока я заносил сумки, Александра уже сидела перед огнём, поджав ноги и протянув руки к теплу. — Тут уютно, — сказала она. — Я не была в таких местах. Никогда. — Фудзивара не возили тебя в горы? — Фудзивара возили меня на официальные приёмы. На чайные церемонии. На выставки каллиграфии. Но не сюда. Я сел рядом. Близко, но не вплотную. Между нами оставалось расстояние — физическое и эмоциональное, которое мы оба пока не знали, как преодолеть. — Я тоже не был в таких местах, — признался я. — Обычно я один. Или на миссиях. Или в колледже. Или в поместье, где меня ненавидят. — Тебя не ненавидят. Тебя боятся. — Это лучше? Она задумалась. — Нет, — сказала она наконец. — Это хуже. Мы замолчали. Камин потрескивал. Снег за окном падал гуще. Тишина была не неловкой — скорее задумчивой. — Я закажу ужин в номер? — предложил я. — Да. Только без сакэ. Я хочу быть трезвой. Я не стал спрашивать почему. Просто кивнул и пошёл к администратору. Ужин был простым: рис, овощи, рыба на гриле, мисо-суп. Мы ели прямо на татами, сидя у камина. Разговаривали ни о чём — и обо всём сразу. О детстве. О страхах. О том, что будет дальше. — Ты думаешь, они оставят нас в покое? — спросила она, отпивая чай. — Старейшины? Нет. Они будут ждать. Копить силы. Искать лазейки. — Я не боюсь их. Я боюсь… Она запнулась. Я ждал. — Я боюсь, что ты пожалеешь, — закончила она тихо. — Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я — не та, кого ты хотел. — Этого не случится. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу, — я поставил чашку на стол. — Я знаю. Ты — единственное настоящее, что случилось со мной за последние двенадцать лет. Всё остальное было… функцией. Работой. Маской. А ты — нет. Она долго смотрела на меня. Её серые глаза в свете камина казались тёплыми, почти жидкими. Потом она медленно, очень медленно подалась вперёд и коснулась губами моей щеки. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что ты тоже настоящий. Мы сидели ещё какое-то время, разделяя тишину. А потом она предложила игру. — Вопрос-ответ? — переспросил я. — Да. Мы почти ничего не знаем друг о друге. Серьёзно. Я не знаю, какая твоя любимая еда. Ты не знаешь, кем я хотела стать в детстве. Это же ненормально для пары, которая собирается пожениться. — Мы не обычная пара. — Именно поэтому нам нужна эта игра, — она села удобней, скрестив ноги. — Правила: ты задаёшь вопрос, я отвечаю. Потом я задаю вопрос. Всё честно. Никаких «пропускаю». Если совсем не можешь ответить — говоришь «позже». — Хорошо, — я откинулся на подушки. — Начинай. Она задумалась. — Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня? Я моргнул. Прямой удар с первой же секунды. — Неожиданно, — сказал я. — Это игра, Годзё. Отвечай. Я помолчал, подбирая слова. С ней не работали обычные шутки и увёртки. Она хотела правду. — Сначала — любопытство, — сказал я. — Как загадка, которую хочется разгадать. Потом — раздражение, потому что ты не поддаёшься. Потом — уважение, потому что ты не боишься. А теперь… — я запнулся. — Теперь — спокойствие. Когда ты рядом, шум в голове затихает. Она ничего не ответила, но я увидел, как дрогнули её ресницы. — Моя очередь, — сказал я. — Почему ты согласилась? На смотрины, на помолвку, на эту поездку? — Сначала — из любопытства, — она повторила мои слова с лёгкой усмешкой. — Потом — из упрямства. Потом — потому что ты оказался не таким, как я ожидала. — А теперь? — А теперь я не знаю, — она посмотрела на огонь. — Наверное, потому что я устала быть одна. — Честно, — сказал я. — Мы договорились быть честными. Игра продолжалась. Вопросы становились глубже, интимней. Любимый запах? (У неё — корица и старые книги. У меня — её волосы, но я не сказал это вслух). Самое сильное воспоминание детства? (У неё — голос отца, читающего вслух. У меня — первый день в колледже, когда я понял, что можно дышать). О чём жалеешь? (Она — что не смогла спасти родителей. Я — что не смог спасти друга). В какой-то момент мы оказались ближе друг к другу — не замечая, как сокращается расстояние. — Почему ты выбрал меня? — спросила она. — Не отвечай «потому что ты загадка». Я серьёзно. Я долго смотрел на неё. На платиновые волосы, распущенные по плечам. На серые глаза, в которых плясали отражения пламени. На губы — чуть приоткрытые, ожидающие ответа. — Потому что только ты смотрела на меня как на человека, а не как на оружие, — сказал я. — С самого начала. Даже когда считала меня врагом, ты видела во мне человека. Этого хватило. Она выдохнула — медленно, будто сбрасывая груз. — Твоя очередь, — напомнила она. Я потянулся к ней — не резко, давая время отстраниться. Но она не отстранилась. Мои пальцы коснулись её волос, зарылись в платиновые пряди, и я уткнулся лицом в её висок, вдыхая её запах. — Если ты позволишь, — прошептал я, — я положу весь мир к твоим ногам. Просто… дай мне шанс. Она замерла. Я чувствовал её дыхание на своей шее, биение сердца где-то у ключицы, тепло кожи. А потом она повернула голову, и наши губы встретились. Этото поцелуй был жадным. Голодным. Она целовала меня так, будто пыталась что-то доказать — может, себе, может, мне, может, всему миру, который годами говорил ей, что она недостаточно хороша. Я ответил тем же. Мои руки скользнули по её плечам, притягивая ближе. Она не сопротивлялась. Её пальцы запутались в моих волосах, чуть царапая кожу. От неё пахло снегом, хвоей и чем-то тонким, цветочным — наверное, шампунь. Я отстранился первым. Не потому, что хотел. Потому, что нужно было кое-что прояснить. — Ты уверена? — спросил я, глядя ей в глаза. — Мы можем остановиться. В любой момент. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Серые глаза мерцали в свете камина, как расплавленное серебро. — Я не уверена ни в чём, Сатору, — ответила она честно. — Кроме одного: я хочу быть здесь. С тобой. Этого было достаточно. Я снова поцеловал её — на этот раз медленнее, глубже. Мои губы скользнули с её губ на подбородок, на шею, на ключицу. Она выдохнула сквозь зубы, и её голова откинулась назад, открывая мне доступ к длинной, изящной линии шеи. Я целовал её там, где бился пульс — быстро, часто, как крылья колибри. Мои пальцы нашли пояс её юкаты. Я потянул за узел — ткань поддалась, распахнулась, открывая ключицы, грудь, живот. Она не останавливала меня. Её собственные руки скользнули к вороту моей юкаты, стягивая её с плеч. Ткань соскользнула на татами, и мы остались полуголыми перед камином. — Ты дрожишь, — сказал я. — Это не от холода. Я провёл ладонью по её плечу — медленно, изучая текстуру кожи. Спустился ниже, к груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. Она была прекрасна — не той холодной, отстранённой красотой, которую ценят на смотринах, а настоящей, живой. Бледный шрам на левом боку — след давней драки. Родинка под ключицей. Плечи, которые привыкли держать оборону, но сейчас расслабились, доверяя мне. Я коснулся губами её ключицы — сперва одна, потом вторая. Она застонала — тихо, сдавленно, будто не хотела, чтобы я слышал. Я хотел. Мои губы спустились ниже, к груди, и я впился в сосок — сперва один, потом второй. На этот раз она застонала громче. — Сатору… — Да? — Не останавливайся. Я не собирался. Мои руки легли на её бёдра, раздвигая складки юкаты. Ткань соскальзывала сантиметр за сантиметром, открывая живот, бёдра, колени. Она лежала передо мной — обнажённая, в свете камина, с распущенными платиновыми волосами, разметавшимися по татами. Я сглотнул. — Чёрт возьми, — прошептал я. — Ты идеальна. Она не ответила, но её щёки порозовели. Даже сейчас, в такой момент, она не умела принимать комплименты. Я наклонился, целуя её живот — медленно, круговыми движениями, чувствуя, как сокращаются мышцы под губами. Спустился ниже. Её дыхание участилось, стало прерывистым. Она вцепилась пальцами в мои плечи. — Расслабься, — прошептал я. — Я здесь. Я с тобой. Её хватка чуть ослабла. Я продолжил — целовал её бёдра, внутреннюю сторону, колени. Не торопился. Давал ей привыкнуть к прикосновениям, к тому, что кто-то касается её не для удара, не для борьбы, а для ласки. Она застонала громче, и я почувствовал, как её тело выгибается навстречу. Я понял, что она готова. Тогда я высвободился из оставшейся одежды и навис над ней, опираясь на локти. — Посмотри на меня, — попросил я. Она открыла глаза. Серые, затуманенные желанием, но всё ещё внимательные. Она всегда была внимательной. Даже сейчас. Я начал входить — медленно, очень медленно, давая ей время привыкнуть. Она зажмурилась, её пальцы сжались на моих плечах. Я чувствовал сопротивление — тугое, плотное. А потом я почувствовал преграду. Я замер. Моё дыхание сорвалось. — Блядь, — выдохнул я. — Александра… Она открыла глаза. В них было напряжение, но не страх. Скорее — решимость. — Ты не сказала, — прошептал я. — А что это меняет? — её голос был тихим, но твёрдым. Я замер над ней, всё ещё не двигаясь. В голове пронеслось тысяча мыслей. Она ни разу не обмолвилась. Ни разу не дала понять. Все эти годы — одна. С десяти лет — драки, расследования, вламывания в чужие дома. Никого, кто бы защитил. Никого, кому бы она доверилась. А теперь она здесь, со мной, и я понял: это не просто близость. Это акт доверия, который она не оказывала никому и никогда. — Ничего не меняет, — ответил я наконец. — Кроме того, что я буду ещё осторожнее. Она чуть расслабилась. Я наклонился и поцеловал её — мягко, успокаивающе. — Дыши, — сказал я. — Просто дыши. Она выдохнула сквозь сжатые зубы. Я толкнулся дальше — медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как сопротивление уступает. Её стон сорвался с губ — тихий, низкий, полный боли и чего-то ещё, что я не мог назвать. Преграда поддалась. Я замер, давая ей время. Чувствуя, как её тело привыкает ко мне. — Всё, — прошептал я. — Самое сложное позади. Она выдохнула, и её пальцы, впивавшиеся в мои плечи, чуть разжались. — Двигайся, — сказала она. — Медленно. Я начал двигаться. Медленно. Глубоко. Ловя каждый её вздох, каждый стон, каждый изгиб тела подо мной. Она была тугой, горячей, невозможной. Её ногти царапали мои плечи, оставляя следы — пусть, мне плевать. В какой-то момент боль ушла, и её стоны стали другими — протяжными, глубокими, на грани мольбы. — Сатору… — её голос сорвался. — Я здесь. Я с тобой. Темп ускорился. Мы двигались в унисон, теряя ритм, находя его снова. Она выгнулась дугой, вскрикнула, и я почувствовал, как её тело сжимается вокруг меня. Этого хватило, чтобы меня самого накрыло — жарко, слепо, до искр в Шести Глазах. Я рухнул рядом с ней, пытаясь отдышаться. На татами под нами алели капли — кровь вперемешку со спермой. Я смотрел на них и чувствовал странную смесь стыда и гордости. Мы сделали это. Она доверила мне себя. Полностью. Без остатка. Александра повернула голову. Её лицо было расслабленным — впервые за всё время, что я её знал. Она не улыбалась, скорее выглядела ошеломлённой. — Вот так, — сказала она. — Я думала, будет хуже. — Спасибо за комплимент, — я усмехнулся. — Ты понял, о чём я. Я притянул её к себе, укрывая нас обоих пледом. Камин догорал, бросая на стены оранжевые отсветы. Снег за окном всё падал — густой, безмолвный. Мы лежали у огня, завернувшись в одно одеяло. Её голова покоилась на моей груди. Её пальцы рисовали какие-то узоры на моей коже — иероглифы, я чувствовал их очертания. — Что ты пишешь? — спросил я. — Дурак, — ответила она. — Ты везде дурак. Я рассмеялся. Тихо, утробно. — И что, правда так думаешь? — Правда, — она помолчала. — Но это ничего не меняет. — В смысле? — В том смысле, это самое странное, что случилось со мной за двадцать четыре года. Любовь ли это... Я перестал дышать. — Ты серьёзно? — Мы договорились быть честными, — она подняла голову и посмотрела мне в глаза. — Я не знаю, что такое любовь. Меня не учили. Но, кажется, это что-то похожее. Я поцеловал её в лоб. Просто, без страсти, без желания. Как обещание. — Тогда я тоже тебя ..., — сказал я. — И это самое правильное, что случилось со мной за двадцать семь лет. Она закрыла глаза. Её дыхание стало ровным. Я лежал и смотрел, как снег падает за окном, и впервые за много лет не чувствовал пустоты внутри. Только её тепло. Только её запах. Только её. Я проснулся первым. Свет был серым, утренним. Снег перестал, и горы за окном сияли в лучах восходящего солнца. Александра спала рядом — лицо спокойное, рот чуть приоткрыт, платиновые волосы разметались по подушке. Она выглядела младше. Беззащитней. И абсолютно, невозможно красивой. Я смотрел на неё и думал: вот оно. То, чего у меня никогда не было. То, что я даже не надеялся найти. Она говорила, что не умеет любить. Но я тоже не умел. Может, мы научимся вместе. Она пошевелилась, открыла глаза. Увидела меня. Несколько секунд смотрела, будто вспоминая вчерашнее. Потом улыбнулась — сонно, но искренне. — Доброе утро, дурак. — Доброе утро, Александра. — Ты давно не спишь? — Достаточно, чтобы понять, что хочу просыпаться так каждое утро. С тобой. Она закатила глаза, но я видел, как краска прилила к её щекам. — Ты невозможен. — Я в курсе. Она села, потянулась. Одеяло соскользнуло, и утренний свет лёг на её тело. Я смотрел — не скрывая, не стесняясь. — Годзё, ты пялишься. — Я знаю. И не собираюсь извиняться. Она рассмеялась и запустила в меня подушкой. Я поймал её и притянул Александру к себе. Мы лежали в тишине, слушая, как за окном просыпаются горы. Три дня назад я объявил её невестой перед всем магическим миром. Через год мы должны пожениться. Но сейчас, в этой комнате, посреди снежных гор, вдали от политики и интриг, мы были просто людьми. Которые выбрали друг друга. И этого было достаточно.