Женись, Сатору

Пробуждение было медленным и неловким. Диван в гостиной Александры был слишком мал для двоих, особенно если один из этих двоих — метр девяносто ростом. Я проснулся от того, что моя левая нога затекла и онемела, а правая рука, на которой спала Александра, потеряла чувствительность уже час назад. Шея болела. Спина болела. Кажется, даже волосы болели. Но я не двигался. Потому что она спала. Её голова покоилась на моём плече, платиновые волосы разметались по моей груди, дыхание было ровным и глубоким. Вчера она заснула прямо здесь — после пиццы, после чая, после разговора с Акихиро, который назвал её шлюхой, и после того, как она сказала ему: «Вы мне не отец». Она заснула, прижавшись ко мне, и я не посмел её разбудить. Так мы и проспали всю ночь на этом чёртовом диване — в одежде, неудобно, но вместе. Первый раз за много лет я спал не один. Не на футоне в пустой комнате колледжа. Не в гостиничном номере после миссии. А рядом с человеком, который выбрал меня. Это было странно. Непривычно. И почему-то правильно. Я повернул голову и посмотрел на неё. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь шторы, её лицо казалось почти детским — разглаженные морщинки, расслабленные губы, ресницы, отбрасывающие тень на щёки. Она выглядела беззащитной. Той беззащитностью, которую она никогда не позволяла себе на публике, не было видно на смотринах, в разговорах со старейшинами, в стычках с Наоей. Только здесь. Только со мной. Я провёл пальцами по её волосам — легко, едва касаясь. Она пошевелилась, что-то пробормотала во сне и прижалась ближе. — Доброе утро, — прошептал я. Она открыла глаза не сразу. Сначала нахмурилась, как будто вспоминала, где находится и почему рядом кто-то есть. Потом увидела меня — и напряжение ушло из её плеч. — Доброе, — ответила она хриплым со сна голосом. — Мы что, так и спали на диване? — Ты заснула. Я не хотел тебя тревожить. — Ты не спал всю ночь? — Спал. Немного. Ты храпишь. — Я не храплю! — она возмущённо приподнялась на локте, но тут же поморщилась от боли в шее. — Чёрт, этот диван — орудие пытки. — Я предлагал перебраться в кровать, — напомнил я. — Но ты сказала «ещё пять минут» и отключилась. — И ты поверил? — Я доверчивый. Она фыркнула и села, разминая плечи. Одежда помялась, волосы растрепались, на щеке остался след от моей рубашки. Она была прекрасна. Я смотрел на неё и думал: вот оно. Утро. Обычное утро с человеком, которого я выбрал. Ради этого стоило пройти через всё — старейшин, смотрины, двенадцать лет ожидания. — Кофе? — спросил я. — У меня нет кофе. Только чай. — Тогда чай. — Ты умеешь заваривать чай? — Нет. Но я умею учиться. Она улыбнулась — той самой утренней, сонной улыбкой, которую я видел в горах. — Тогда иди ставь чайник, Годзё. А я пока приведу себя в порядок. Я встал, потянулся, чувствуя, как хрустит позвоночник. Диван действительно был орудием пытки. Но я бы повторил эту ночь. Сто раз повторил бы. На кухне я нашёл чайник (электрический, что было облегчением — с традиционными я не дружил), засыпал в заварочный чайник какой-то зелёный чай, который нашёл в банке, и как раз наливал кипяток, когда в дверь позвонили. Я замер. Звонок был настойчивым. Длинным. Кто-то давил на кнопку так, будто за дверью горело. — Сатору? — голос Александры из ванной. — Открой, пожалуйста. Я прошёл в прихожую, не включая Шесть Глаз (с утра они всегда работали медленнее, требовали настройки). Открыл дверь. На пороге стоял курьер. Молодой парень в фирменной куртке дорогой службы доставки — из тех, что обслуживают только премиум-клиентов. В руках он держал букет. Огромный. Вызывающе роскошный. Алые розы, перевязанные чёрной лентой с золотым шитьём. — Доставка для Александры Фудзивара, — произнёс он заученным тоном. Я не двинулся. — От кого? Курьер сверился с планшетом. — Отправитель: Наоя Зенин. Тишина. Я почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не ярость — пока нет. Скорее инстинкт. Инстинкт хищника, который видит, как кто-то бродит вокруг его территории. — Примите доставку, пожалуйста, — курьер явно нервничал. Он не знал, кто я такой, но мой рост, повязка и выражение лица явно не внушали ему спокойствия. Я взял букет. Расписался. Закрыл дверь. Вернулся в гостиную и положил цветы на стол. Александра вышла из ванной — уже умытая, с собранными в хвост волосами. Увидела розы. Подняла бровь. — Это что? — Цветы, — сказал я. — От Наои Зенина. Она моргнула. Потом подошла, взяла букет в руки, осмотрела. Нашла записку — маленький белый конверт, спрятанный между стеблями. Вскрыла. Прочитала. — Ну? — спросил я. — «Александре, которая заслуживает большего. Н.З.», — прочитала она вслух. И усмехнулась. Я напрягся. — И что это значит? — Это значит, что Наоя — дурак, — она отложила записку и взвесила букет в руках, словно прикидывая его стоимость. — Во-первых, он думает, что меня можно купить цветами. Во-вторых, он думает, что ты на это купишься. В-третьих… — она поднесла одну из роз к носу, понюхала и чихнула. — Чёрт. У меня аллергия на розы. Он даже этого не знает. Я смотрел на неё, и внутри меня боролись два чувства. Первое — глухое раздражение от того, что Наоя Зенин знает её адрес и посмел прислать цветы. Второе — странное, почти болезненное восхищение тем, как она на это реагирует. — Ты не злишься? — спросил я. — На что? — она пожала плечами. — На то, что Наоя пытается нас поссорить? Это так предсказуемо, что даже не обидно. Она огляделась, нашла на кухне простую стеклянную вазу — самую обычную, из тех, что продаются в супермаркете, — и поставила в неё розы. Потом поместила вазу на кухонный стол, между электрическим чайником и банкой с рисом. Рядом стояла кружка с недопитым вчерашним чаем и коробка от пиццы. — Вот так, — сказала она, отступая на шаг и любуясь композицией. — Идеально. — Ты поставила цветы от Наои Зенина в вазу, — медленно произнёс я. — На кухне. Рядом с рисом. — Красивые же, — она пожала плечами. — Жалко выбрасывать. А так — пусть стоят. Будут напоминать мне о том, что даже враги иногда делают глупости. Я стоял посреди её гостиной и смотрел на неё. На эту девушку в домашней футболке и джинсах, с растрёпанными волосами и следами сна на лице, которая только что обезоружила врага самым неожиданным способом — полным безразличием. Она не испугалась. Не разозлилась. Не попыталась скрыть букет или выбросить его, чтобы «не провоцировать» меня. Она просто поставила его на видное место, превратив угрозу в предмет интерьера. — Ты невероятная, — сказал я. — Я в курсе, — она улыбнулась, но тут же стала серьёзной. — Сатору. То, что я так реагирую, не значит, что мне всё равно. Мне не всё равно. Но я отказываюсь давать Наое власть над нами. Над этим, — она сделала жест, охватывающий нас обоих, диван, утренний свет, чайник, розы на столе. — Ты понимаешь? Я понимал. И это понимание отозвалось во мне теплом, которое разливалось от груди к кончикам пальцев. Я шагнул к ней, взял её лицо в ладони и поцеловал. Медленно. Глубоко. Она ответила — не сразу, будто ещё секунду обдумывала что-то. Потом её руки легли мне на плечи, и она притянула меня ближе. — Ты не ревнуешь? — спросила она, когда мы оторвались друг от друга. — Ревную, — признался я. — Но ты только что показала мне, что ревновать не к чему. — Именно, — она провела пальцем по моей груди. — Наоя не сможет нас поссорить. Никто не сможет. Пока мы держимся вместе. — Держимся, — подтвердил я. — Тогда… — она бросила взгляд на диван. — Может, продолжим утро в более подходящем месте? Моя кровать, например, до сих пор не опробована нами. А это упущение. — Ты предлагаешь исправить упущение? — Я предлагаю тебе перестать задавать вопросы и пойти со мной, — она взяла меня за руку и потянула в сторону спальни. Я пошёл. Её спальня была другой. Не минималистично-функциональной, как гостиная, не вышколенной, как приёмные комнаты Фудзивара. Здесь было много мягкого — ковёр на полу, плед на кресле, книги на прикроватной тумбе, фотография в рамке (её родители, я узнал их по архивным снимкам). На стенах — пара свитков с каллиграфией, но не вычурной, а спокойной, тёплой. И её запах: корица, старые книги, что-то цветочное. Мы вошли, и она отпустила мою руку. Подошла к окну, чуть раздвинула шторы — утренний свет залил комнату. Повернулась ко мне. В её глазах была решимость, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Желание. И, возможно, немного страха — не передо мной, а перед тем, насколько далеко мы зашли. — Ты как? — спросил я. — Я в порядке. Просто… — она помолчала. — После той ночи в горах я не знала, как мы будем дальше. Вернёмся в Токио — и всё изменится. Политика, старейшины, Наоя с его розами. Но сейчас ты здесь, и я понимаю… ничего не изменилось. Мы всё те же. — Всё те же, — подтвердил я. — Тогда иди сюда. Я подошёл. Она положила руки мне на грудь, затем медленно, одну за другой, начала расстёгивать пуговицы моей рубашки. Я не мешал ей — наоборот, замер, давая вести. После того, что она сказала там, в гостиной, после того, как она обезвредила букет Наои одним жестом, я хотел, чтобы она чувствовала контроль. Хотел, чтобы она знала: я доверяю ей. Но сегодня она не была медленной. Её пальцы двигались быстрее, чем в первый раз. Она рванула ткань, едва не оторвав пуговицы, и рубашка полетела на пол. Её дыхание участилось. Я видел это Шестью Глазами — как расширились зрачки, как пульс забился быстрее на шее, как разлился по коже румянец. Она хотела меня. Сильно. Немедленно. — Ты торопишься, — заметил я, и мой голос прозвучал ниже, чем обычно. — У нас было мало времени, — ответила она, и её ладони уже легли на ремень моих джинсов. — Я хочу наверстать. Она справилась с ремнём быстрее, чем я ожидал. Джинсы соскользнули на пол. Я потянулся к её футболке, но она перехватила мои руки и покачала головой. — Нет. Сначала я. И она опустилась передо мной на колени. У меня перехватило дыхание. Я не ожидал. Не после той ночи в горах, где она была осторожной, напряжённой, где каждое движение давалось ей с трудом. Сейчас передо мной была другая женщина — уверенная, голодная, знающая, чего она хочет. Её губы коснулись меня, и я застонал, откидывая голову назад. Пальцы сами собой зарылись в её волосы — не направляя, просто держась. Шесть Глаз ловили каждое движение, каждую вспышку удовольствия, каждую волну тепла, которая пробегала по её телу в ответ на мои стоны. Она наслаждалась. Не просто доставляла удовольствие — брала своё. — Александра… — выдохнул я. Она подняла глаза — серые, блестящие, с поволокой — и улыбнулась одними губами. Я чуть не кончил от одного этого взгляда. — Ещё рано, — прошептала она, отстраняясь. — Вставай. Я подчинился, всё ещё пытаясь восстановить дыхание. Она толкнула меня на кровать, и я упал на спину, глядя на неё. Она стянула футболку через голову одним движением — никакого стриптиза, никакого смущения. Только желание. Брюки полетели следом. Она осталась в одном кружевном белье — тёмно-синем, подчёркивающем бледную кожу и платиновые волосы, — и на мгновение замерла, позволяя мне смотреть. — Нравится? — спросила она. — Чёрт возьми, да. Она улыбнулась — и села на меня сверху. Я застонал, когда она прижалась ко мне, ещё не впуская в себя, но уже дразня, скользя влажным теплом по всей длине. Она наклонилась, и её волосы упали серебристым занавесом, отрезая нас от внешнего мира. — Ты мой, Сатору Годзё, — прошептала она, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Твой, — выдохнул я. И она опустилась. Первое проникновение вырвало у нас обоих стон — низкий, синхронный, как будто мы репетировали. Она была горячей, тугой, невероятной. Её бёдра начали двигаться — медленно, мучительно медленно, и я чувствовал каждый сантиметр, каждое сокращение мышц, каждый удар её сердца, который отдавался во мне. — Смотри на меня, — приказала она. Я смотрел. Шесть Глаз ловили всё: как закатываются её зрачки, как розовеет кожа на груди, как приоткрываются губы в беззвучном стоне. Она была прекрасна. Она была моей. Темп ускорился. Она двигалась всё быстрее, всё глубже, и кровать скрипела под нами, и простыни сбились, и мы оба забыли, который час, какой день и где мы находимся. Были только её бёдра, её грудь, её волосы, её голос — срывающийся, хриплый, зовущий меня по имени. — Сатору… Сатору, я… — Давай, — я схватил её за бёдра, помогая двигаться. — Давай, я держу. Она вскрикнула — громко, без стеснения, — и я почувствовал, как её тело сжалось вокруг меня в оргазме. Этого хватило, чтобы я сорвался следом, уткнувшись лицом в её плечо и простонав что-то нечленораздельное. Она рухнула на меня, и мы лежали так минуту, две, три — оба тяжёлые, мокрые, счастливые. Моё сердце колотилось где-то в горле. Её — так же громко, у самого моего уха. — Это было… — начал я. — Подожди, — перебила она, и её голос прозвучал почти требовательно. — Я ещё не закончила. Я открыл глаза. Она приподнялась на локтях и смотрела на меня сверху вниз. Её зрачки всё ещё были расширены. Дыхание не выровнялось до конца. И в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри меня снова вспыхнул жар. — Ты серьёзно? — спросил я. — Вполне, — она провела ногтями по моей груди — легко, царапая. По моему телу пробежала дрожь. — Ты устал? — Я сильнейший маг современности, — напомнил я. — Я не устаю. — Тогда докажи. Она слезла с меня и легла на спину, раскинув волосы по подушке. Её тело блестело от пота в утреннем свете. Она смотрела на меня с вызовом — и приглашением. Я навис над ней, опираясь на локти. — Ты ненасытна, — прошептал я, касаясь губами её шеи. — С тобой — да, — выдохнула она, выгибаясь навстречу. Я вошёл в неё снова — на этот раз снизу, глубоко, и она застонала, обхватывая меня ногами. На этот раз я вёл. Медленно, но сильно. Каждый толчок вырывал из неё стон — громкий, сдавленный, снова громкий. Я не давал ей передышки. Она и не просила. — Ещё, — шептала она. — Ещё, Сатору… Я двигался, пока её голос не сорвался в крик, пока её ногти не впились в мою спину, пока мир вокруг не сузился до одной точки — нас двоих в этой постели, в этой комнате, в этом городе, который не имел значения. Когда я кончил во второй раз, перед глазами вспыхнули звёзды. Я рухнул рядом с ней, пытаясь отдышаться. Грудная клетка ходила ходуном. Повязка сбилась, и один глаз видел комнату во всех шести слоях реальности — сейчас это было слишком, чересчур, но я не закрывал его. Я смотрел на неё. Она повернула голову на подушке. Её щёки раскраснелись, волосы прилипли ко лбу, губы припухли. Она улыбалась — лениво, сыто, по-настоящему. — Ну вот, — сказала она. — Теперь я довольна. — Я заметил, — прохрипел я. — Ты вообще когда-нибудь устаёшь? — Редко. Но сейчас, кажется, да. Она прижалась ко мне, положив голову на плечо. Я обнял её, чувствуя, как напряжение уходит из мышц, как тепло разливается по телу. — Знаешь, — произнёс я, глядя в потолок, — я думал, что после первой ночи ты будешь более… осторожной. — Я была осторожной, — ответила она. — Тогда. В горах. Потому что не знала, как ты отреагируешь. Не знала, что ты почувствуешь. Но теперь я знаю. Теперь я доверяю тебе. А когда я доверяю… — она замолчала. — Что? — Когда я доверяю, я отдаюсь полностью. Это пугает? Я повернул голову и поцеловал её в лоб. — Нет. Это именно то, чего я хотел. Она закрыла глаза. Её дыхание стало ровным. Я думал, что она заснула, но через минуту она прошептала: — Кровать опробована. Упущение исправлено. Я тихо рассмеялся. — Бедный диван. Он так старался. — Диван получит благодарственное письмо от клана Годзё. — И пожизненное место в совете старейшин. Она фыркнула, и мы оба замолчали. Солнце поднялось выше, заливая спальню тёплым светом. Где-то на кухне, в простой стеклянной вазе между чайником и банкой с рисом, стояли розы от Наои Зенина. Мы забыли о них. Они были не важны.