Женись, Сатору

За два месяца до обмена с Киото я начал подготовку. Идея пришла не мне — её предложил директор Киотского колледжа ещё в начале осени. Обмен студентами между Токио и Киото: неделя совместных тренировок, дружеские спарринги, культурная программа. В теории — отличная возможность для учеников посмотреть на других магов, завести связи, научиться работать в команде. На практике — политическая мина замедленного действия. Киото традиционно держался особняком, их старейшины не любили меня, а их студенты смотрели на токийских как на выскочек. Я сидел в учительской с чашкой кофе и просматривал расписание, когда вошла Александра. Она вернулась из фонда пораньше и теперь стояла в дверях, стряхивая с плаща капли дождя. — Ты выглядишь так, будто планируешь вторжение, — заметила она. — Планирую, — я подвинул к ней расписание. — Обмен с Киото. Через два месяца. Две группы студентов, неделя совместных занятий, и — вишенка на торте — финальный командный турнир. Она подошла, пробежала глазами по строчкам. — Твои студенты готовы? — Будут готовы. Юдзи прогрессирует быстро, несмотря на ситуацию с Сукуной. Мегуми и так силён, хотя слишком много думает. Нобара — просто зверь. Остальные подтянутся. — А студенты Киото? — Там есть сильные. Тодо, например. Он любит подраться. И не любит скучных противников. Юдзи ему понравится. Александра отложила расписание и села напротив. — Ты понимаешь, что этот обмен — ещё один фронт? Киото — консервативный город. Их старейшины дружат с Зенинами. Они будут использовать любую возможность, чтобы тебя задеть. — Я в курсе, — я откинулся на спинку стула. — Но студентам нужно развиваться. Им нужны настоящие противники, настоящие соревнования. Политика подождёт. Она покачала головой. — Ты говоришь как учитель. — Я и есть учитель. — Я знаю, — она улыбнулась. — Мне это в тебе нравится. Мы ещё долго обсуждали детали: расписание тренировок, меры безопасности, возможные провокации. Я признался, что больше всего боюсь не за себя и не за программу, а за студентов. Она слушала, задавала точные вопросы, предлагала решения. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что разговор с ней о работе стал такой же естественной частью моего дня, как утренний кофе. Она понимала стратегию. Понимала политику. Понимала меня. — Ладно, — сказала она наконец, поднимаясь. — Мне нужно домой. Заказала доставку из нового магазина — хочу проверить, не обманули ли с качеством. — Подвезти? — Не надо. Дождь почти кончился. Доберусь сама. Я поймал её за руку, прежде чем она ушла. — Будь осторожна. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что каждый раз у меня плохое предчувствие. Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Я справлюсь, Сатору. Я всегда справляюсь. Она ушла, оставив после себя запах корицы и мокрого дождя. Я смотрел ей вслед, и где-то в глубине Шести Глаз продолжало зудеть то самое чувство, которое я не мог заглушить уже несколько недель. Что-то собиралось. Что-то тёмное. Пентхаус встретил Александру тишиной и запахом дождя, просочившегося через приоткрытое окно в гостиной. Она закрыла створку, скинула плащ и прошла на кухню босиком. Доставку обещали к восьми, и она как раз успевала принять душ и переодеться. Она стояла у холодильника, наливая себе холодный чай, когда в дверь позвонили. — Наконец-то, — пробормотала она, ставя стакан на столешницу. Быстрый взгляд в зеркало в прихожей — волосы растрёпаны, но для курьера сойдёт. Она накинула халат поверх домашней футболки и босиком прошлёпала к двери. Никаких тревожных звоночков. Никакого предчувствия. Она ждала доставку. Она открыла дверь. Удар пришёлся в лицо. Жёсткий, без замаха — прямой в скулу. Голова Александры дёрнулась, перед глазами вспыхнули искры. Она пошатнулась, пытаясь ухватиться за косяк, но мужская рука уже схватила её за ворот халата и швырнула внутрь прихожей. Спина ударилась о стену. — Не кричи, — произнёс голос. Низкий, хриплый, пахнущий табаком и дешёвым пивом. — Не кричи, сука, иначе будет хуже. Через боль и звон в ушах она разглядела его — высокий, тяжёлый, с красным лицом и маленькими злыми глазами. Одет как работяга: тёмная куртка, джинсы, ботинки на толстой подошве. Не маг. Гражданский. Кто-то нанял гражданского, чтобы обойти защиту договора. Мысль мелькнула мгновенно, но времени на анализ не было. Он схватил её за волосы и дёрнул вверх, заставляя смотреть на него. Боль пронзила кожу головы. Она вцепилась в его запястье, пытаясь ослабить хватку, но он был сильнее — намного сильнее. — Сейчас повеселимся, — прорычал он, таща её по коридору. Она упиралась, хваталась за стены, но босые ноги скользили по паркету. — Все знают, что ты перед Годзё ноги раздвинула. Думала, раз с магом спишь, то тебя никто не тронет? Ошибаешься, тварь. Такие, как ты, должны знать своё место. Он затащил её в спальню и швырнул на кровать. Она упала на спину, ударившись затылком об изголовье. Перед глазами поплыло. Но она не закричала. Не заплакала. Где-то глубоко внутри, под слоями боли и ужаса, включился холодный, расчётливый механизм. Тот самый, который она развила за годы жизни среди хищников. Тот самый, который помог ей в десять лет сломать нос однокласснику, в двенадцать — уйти от полиции через окно заброшки, в шестнадцать — приставить нож к горлу Наои Зенина. Она закричала — громко, пронзительно, но не от страха. Это был боевой клич. Нападавший поймал её за ворот футболки и рванул ткань вниз. Треск разрывающейся материи ударил по ушам. Она осталась полуголой, грудь обнажилась, и он жадно схватил её, грубо тиская. Его рот дёрнулся к её лицу — он пытался поцеловать её, вдавить свои губы в её. Она почувствовала его слюну на своей щеке, его мерзкое дыхание. И она вцепилась зубами в его губу. Прокусила. Глубоко, до крови. Он заревел от боли и отшатнулся, зажимая рот ладонью. Кровь закапала на её обнажённую грудь, на разорванную футболку, на покрывало. На мгновение его хватка ослабла. — Тварь! — прохрипел он, и его глаза налились бешенством. Он снова навалился на неё, на этот раз пытаясь раздвинуть её колени, втиснуться между бёдер. Его пальцы сжимали её ноги до синяков. Она упёрлась ладонями в его грудь и толкнула — сильно, отчаянно, вложив в этот толчок всю свою ярость. Он пошатнулся, зацепился ногой за складку ковра и с грохотом рухнул на пол, увлекая её за собой. Они упали вместе — он на спину, она сверху. На мгновение его хватка ослабла полностью. Этого хватило. Александра перекатилась в сторону, судорожно шаря рукой по прикроватной тумбе. Пальцы наткнулись на холодный мрамор. Статуэтка. Тяжёлая, примерно в полкило — подарок Акихиро из прошлой жизни. Какая-то древняя богиня милосердия. Она терпеть её не могла, но рука не поднималась выбросить дорогую вещь. Теперь богиня милосердия послужит другой цели. Нападавший уже поднимался, его лицо было искажено яростью. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но Александра не дала ему шанса. Она обрушила статуэтку на его голову. Удар. Хруст. Он замер. Она снова замахнулась — и снова ударила. Он начал заваливаться на бок. Она села на него сверху, прижимая коленями его плечи. Её руки двигались сами, без участия сознания. Раз за разом — вниз, вниз, вниз. Статуэтка крошилась, лицо богини, отбившееся от туловища, упало на ковёр. Кровь заливала мрамор, её пальцы, его лицо. Она не останавливалась. Не могла. Не хотела. — Ты… не… тронешь… меня… — выдыхала она между ударами. — Никто… не… тронет… Когда он перестал двигаться, она остановилась. Статуэтка выпала из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатилась по полу. Тело под ней обмякло. Кровь — его и её, смешанная — пропитала ковёр, остатки футболки, волосы. Тишина. Александра смотрела на то, что осталось от его лица, и чувствовала странную, звенящую пустоту внутри. Ни страха. Ни отвращения. Ни торжества. Только пустота — и медленно поднимающийся из глубин истерический смех. Он вырвался из горла, как лавина. Она смеялась, сидя на трупе, и слёзы катились по её окровавленным щекам. Она смеялась, потому что он думал, что она слабая. Потому что он думал, что она — лёгкая добыча. Потому что Наобито или кто-то ещё, кто его послал, тоже так думал. А она сидела здесь, живая, и это он лежал мёртвым у её ног. Она смеялась, пока смех не перешёл в рыдания. И рыдала, пока не осталось сил. Потом она отползла от тела. Медленно, на четвереньках, как раненое животное. Добралась до прихожей, где валялась её сумка. Достала телефон. Пальцы, скользкие от крови, с трудом попали по экрану. Гудок. Второй. Третий. — Александра? — голос Сатору, спокойный, с лёгкой вопросительной интонацией. Он явно думал, что она хочет уточнить что-то насчёт доставки. — Сатору, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Приезжай. Пауза. Она слышала, как он перестал дышать. — Что случилось? — На меня напали. Я убила его. Тут кровь. Много крови. Его кровь. Моя. Везде. Приезжай, пожалуйста. — Я буду через минуту. Не двигайся. Ничего не трогай. Она не ответила. Телефон выскользнул из пальцев на пол. Она сидела в луже крови в своей прихожей, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Где-то в спальне лежало тело человека, который хотел её изнасиловать и, возможно, убить. Где-то на ковре валялась отбитая голова богини милосердия. Где-то далеко, в Киото, её враги, возможно, уже праздновали победу. Они ошиблись. Она всё ещё здесь. Она всё ещё жива. Дверь распахнулась. Сатору стоял на пороге, и на мгновение она увидела его без маски — никакой улыбки, никакой иронии, только чистая, незамутнённая ярость. Его Шесть Глаз сверкали из-под повязки холодным голубым светом, и она поняла: он уже просканировал квартиру. Он уже знает, что здесь произошло. — Александра. Он оказался рядом в один шаг. Опустился на пол, не обращая внимания на кровь, которая мгновенно пропитала его брюки. Его руки замерли в воздухе, не касаясь её, — он не знал, можно ли прикоснуться, не сделает ли хуже. Он видел разорванную футболку, обнажённую грудь, следы пальцев на запястьях, синяки на бёдрах. — Ты ранена? — его голос был спокойным, но она слышала, как внутри него клокочет ярость. — Лицо. Он ударил меня. И ещё голова — я ударилась об изголовье. Но это его кровь, в основном. Я… я ударила его статуэткой. Много раз. Он не вставал, а я всё била и била, Сатору. Я не могла остановиться. Я… — Тише, — перебил он, стягивая с себя хаори и укрывая её плечи. Ткань была тёплой и пахла им. — Ты жива. Это главное. Ты жива, и ты защитила себя. Ты справилась. Она посмотрела на него. В его глазах — тех самых, которые она просила открыть в горах, — не было ни тени отвращения или страха. Только гордость. И боль. И обещание. — Кто-то послал его, — сказала она. — Он говорил: «Все знают, что ты перед Годзё ноги раздвинула». Он знал обо мне. О нас. Кто-то нанял его. Кто-то из кланов. — Я найду, — сказал Сатору. — Кто бы это ни был, я найду его. Она вздрогнула — то ли от холода, то ли от запоздалого шока. Он заметил. — Давай я помогу тебе помыться, — предложил он, начиная подниматься. — Идём в ванную, я… — Нет. Слово прозвучало резче, чем она хотела. Сатору замер. — Я сама помоюсь, — сказала она тише. — Дай мне время. Пожалуйста. Он долго смотрел на неё. Она видела: каждая клеточка его тела кричит о том, чтобы быть рядом, помочь, защитить. Но он знал — она другая. Ей нужно не спасение, а пространство. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду за дверью. Если что-то понадобится — просто позови. Я услышу. Она кивнула — слабо, едва заметно. Он помог ей подняться, довёл до ванной, открыл дверь, включил свет. Мягкий жёлтый свет залил кафельные стены, отразился в большом зеркале над раковиной. Он отошёл, закрыл за ней дверь и остался в коридоре. Я стоял за дверью, прислонившись спиной к стене, и слушал. Сначала был шорох ткани. Мой хаори, который она сняла и положила на край раковины. Потом остатки её разорванной футболки, потом всё остальное — каждое движение отдавалось в моих ушах с чудовищной отчётливостью. Шесть Глаз не требовались — обычный слух ловил всё. Она раздевалась медленно, то и дело останавливаясь. Я представлял, как она смотрит на свои руки, на которых засыхала чужая кровь. Как видит в зеркале синяк на скуле, следы пальцев на запястьях и бёдрах, разорванную ткань. Как снимает с себя то, что осталось от одежды, и бросает на пол — без сил, без желания что-либо аккуратно складывать. Потом зашумела вода. Она лилась долго — просто лилась, без движения. Я слышал, как капли ударяются о дно душевой кабины. Она стояла под водой, не шевелясь. Минуту. Две. Три. А потом её вырвало. Звук был глухим, сдавленным — она явно пыталась сдержаться, но не смогла. Я слышал, как её колени ударились о кафельный пол. Слышал, как её тошнило — снова и снова, спазмами, которые сотрясали всё тело. Слышал, как вода продолжала литься, унося в слив остатки этого вечера. Я закрыл глаза. Мои кулаки сжимались и разжимались сами собой. Я мог бы войти. Мог бы отодвинуть дверь, опуститься рядом, убрать волосы с её лица. Мог бы что-то сказать — что угодно, лишь бы она не была одна в эту минуту. Но она сказала: «Дай мне время». И я дал. Потому что любовь — это не только объятия. Иногда — это стоять за дверью и слушать, как человека тошнит от пережитого ужаса, и не врываться. Дать ей пройти через это самой. Дать ей смыть с себя кровь — и физическую, и ту, что не смывается водой. Рвотные позывы прекратились. Она тяжело дышала, всё ещё на полу. Потом я услышал, как она медленно встала — хватаясь за раковину, судя по скрипу. Вода всё ещё лилась. Она начала мыться — наконец-то. Я выдохнул. Это заняло время. Я не считал минуты. Просто стоял и ждал, пока звук воды не стих. Потом — тишина. Она вытиралась. Одевалась. Я слышал, как ткань скользит по коже — наверное, моя футболка, которую я оставил здесь в прошлый раз. Слышал, как она открыла дверь. Александра вышла. Волосы мокрые, прилипшие к плечам. На ней была моя старая чёрная футболка, доходившая ей до середины бедра. Лицо бледное, синяк на скуле начинал темнеть. Запястья — красные, воспалённые. Но она стояла прямо. И пахла мылом. — Я слышал, — сказал я тихо. — Всё слышал. Она посмотрела на меня. В её глазах была усталость без дна. — Твоя футболка, — сказала она. — Ты не против? Она не ответила на мои слова, и я не стал давить. Не сейчас. — Носи, сколько хочешь, — ответил я. — Она тебе идёт больше, чем мне. Она слабо усмехнулась. — Ты стоял там всё время? — Всё время. — Спасибо, что не вошёл. — Ты просила время. Я дал. Она подошла и взяла меня за руку. Её пальцы были холодными после душа. — Я не могу здесь оставаться, — сказала она. — Не сегодня. Я сжал её ладонь. — Мы не останемся. Я заберу тебя к себе. Она кивнула. — Закрой глаза, — сказал я. Она закрыла. Я обнял её, притянул к себе, активировал Бесконечность — и мир вокруг нас сжался в точку. Холодный росчерк пространства, мгновение невесомости, а затем тишина. Когда она открыла глаза, мы стояли посреди моей гостиной. Небольшая комната в колледже — футон, низкий стол, книжные полки, свиток с каллиграфией на стене. Никакой роскоши, никакого золота. Только барьеры, которые я поставил сам, и тишина. — Здесь безопасно, — сказал я. — Никто не пройдёт. Она осмотрелась. Медленно, изучая пространство, в котором раньше не была. Её взгляд задержался на свитке. — Ты никогда не рассказывал, что увлекаешься каллиграфией. — Не увлекаюсь. Это подарок. От одного старого друга. Она не стала спрашивать, какого друга. Просто кивнула и села на край футона, поджав ноги. — Чай? — спросил я. — Да. Я встал у плиты, заваривая чай. Она сидела и смотрела на свои руки. — Когда он меня тащил, — начала она, и её голос был почти спокойным, почти будничным, — он сказал: «Все знают, что ты перед Годзё ноги раздвинула». Это не случайная фраза. Он был не просто насильником. Кто-то рассказал ему обо мне. О нас. Кто-то хотел, чтобы я знала: это не случайность. Это наказание. — За что? — спросил я, хотя уже знал ответ. — За то, что я с тобой. За то, что я не сломалась. За то, что публично унизила Наобито и проигнорировала Акихиро. Кто-то решил поставить меня на место. Я поставил чай перед ней и сел рядом. — Это не Наобито, — сказала она, прежде чем я успел спросить. — Он бы не рискнул. Договор слишком опасен — если бы я умерла от рук мага или наёмника, нанятого магом, его род был бы проклят. Он слишком осторожен для такого. — Тогда кто? — Я думаю… — она замолчала, глядя на пар, поднимающийся от чая. — Акихиро. Мой приёмный отец. Он угрожал мне тогда, в усадьбе. Говорил, что если я не вернусь под контроль рода, я пожалею. Я не восприняла это всерьёз. Думала, что он просто старик, который привык командовать. — Гражданский наёмник — его почерк, — медленно произнёс я. — Фудзивара не владеют магией. Они привыкли решать проблемы через деньги и связи. — Именно, — она подняла глаза. — И он бы не побоялся проклятия. Потому что он гражданский. Договор защищает меня от магов. От гражданских — нет. Я поставил чайник на стол и сел рядом. — Завтра я вызову Идзичи. Мы проверим связи нападавшего, его биографию, банковские счета. И если след приведёт к Акихиро… — Мы поговорим с ним, — закончила она. — Вместе. — Вместе, — подтвердил я. Мы пили чай в тишине. За окном начинался рассвет — серый, ноябрьский, но всё равно рассвет. Она сидела, прижавшись ко мне, и постепенно её дрожь утихала. — Знаешь, — сказала она вдруг, — я всегда думала, что убить человека — это самое страшное, что может случиться. Но самое страшное — это то, что я ничего не чувствую. Мне не жаль его. Совсем. Я смотрю на свои руки и не чувствую вины. — Ты защищала себя, — сказал я. — Это инстинкт. — Это больше, чем инстинкт, — она посмотрела на меня. — Это то, во что они меня превратили. Все эти годы. Фудзивара, Зенины, старейшины. Они создали человека, который может убить и не почувствовать вины. И теперь они боятся своего же творения. — Я не боюсь, — сказал я. — Я горжусь. Она положила голову мне на плечо. — Ты странный, Сатору Годзё. — Я в курсе. Мы молчали, глядя, как солнце поднимается над Токио. В её пентхаусе, на ковре, лежало тело человека, который думал, что сможет запугать нас. Ошибся. Завтра мы начнём искать ответы. Завтра мы найдём того, кто его послал. Но сегодня, сейчас, в этом утреннем свете, в моей квартире, защищённой барьерами, мы были просто вдвоём. И этого было достаточно.