Женись, Сатору

Прошло полтора месяца. За это время многое изменилось. Юдзи полностью восстановился после ранения и рвался в бой с такой силой, что Шоко пригрозила привязать его к койке. Совет затих после того заседания, но я знал: это затишье перед бурей. Наоя несколько раз появлялся в колледже под предлогом «координации обмена», но я видел, как его взгляд задерживался на Александре. Он что-то подозревал — пока не знал, что именно, но чуял. Александра вступила в четвёртый месяц беременности. Тошнота почти прошла, уступив место спокойной, глубокой усталости. Её живот ещё не был заметен под свободной одеждой, но тело продолжало меняться — грудь стала полнее, бёдра округлились, движения приобрели новую плавность. Она больше не скрывала своего состояния от Шоко, которая наблюдала её раз в неделю. Идзичи знал — он доставал медицинские справочники для гражданских беременностей. Больше никто. И ещё мы были женаты. Уже шесть часов. Всё началось тёмным утром в пятницу. Я проснулся первым — как всегда. Александра спала рядом, её дыхание было ровным. За окном занимался рассвет, подсвечивая голые ветви сосен. Я лежал и смотрел на неё — на женщину, которая через несколько часов станет моей женой. По-настоящему. Без совета, без старейшин, без толпы свидетелей, которые пришли бы оценивать и интриговать. Только мы. Только те, кто нам действительно дорог. Идзичи ждал нас у ворот колледжа, нервно переминаясь с ноги на ногу. Он был одет в строгий тёмный костюм — явно новый, купленный специально для этого случая. Увидев нас, он поклонился слишком глубоко, чуть не уронив папку с документами. — Сатору-сан, Александра-сан. Всё готово. Храм подтвердил. Настоятель ждёт. Шоко-сан выехала раньше, она будет на месте. Документы… — Документы потом, Идзичи, — перебил я, хлопая его по плечу. — Сначала церемония. — Д-да, конечно, — он вытер лоб платком. — Просто я хотел убедиться, что всё… — Идзичи, — сказала Александра мягко. — Спасибо. Мы ценим. Он замер, потом улыбнулся — робко, но искренне. — Это честь для меня. Мы выехали сразу, как только рассвело. Старый внедорожник Александры — тот самый, на котором мы ехали в горы в нашу первую ночь, — урчал ровно. За рулём сидел я. Она сидела рядом, положив руку на моё колено. На ней было простое белое платье — без вышивки, без гербов, без императорских глициний. Только белый шёлк и серебряная цепочка на шее. Её волосы были распущены и свободно спадали на плечи. Я не мог оторвать от неё взгляда. — Ты пялишься, — заметила она, не оборачиваясь. — Я знаю. — Ты ведёшь машину вообще-то. — У меня Шесть Глаз. Я вижу дорогу, даже когда смотрю на тебя. Она покачала головой, но улыбнулась — той самой мягкой улыбкой, которая появлялась у неё только здесь, только без свидетелей. Дорога заняла около трёх часов. Серпантины сменялись прямыми участками, сосновые леса — полями, поля — снова лесами. Чем выше мы поднимались, тем чище становился воздух и тем спокойнее становилось у меня на душе. Горы всегда действовали на меня так — возвращали к истокам, к тишине, к настоящему. Храм был небольшим, старым, спрятанным в кедровой роще на склоне горы. Я знал его настоятеля уже много лет — пожилого монаха, который когда-то помог мне в одном деле и с тех пор считал меня «другом храма». Он не был связан с магическими кланами. Ему было всё равно, кто я такой. Когда я попросил его провести тайную церемонию, он просто кивнул и сказал: «Приводи свою невесту». У ворот храма нас уже ждали. Шоко стояла, прислонившись к каменному фонарю, в тёмно-синем кимоно — не церемониальном, но достаточно торжественном. Рядом с ней переминался Идзичи, который каким-то образом добрался сюда раньше нас. Увидев нас, Шоко выпрямилась и окинула меня взглядом. — Не опоздали, — констатировала она. — Я никогда не опаздываю. — Ты опоздал на собственное оглашение помолвки, если мне не изменяет память. — Это другое. Александра вышла из машины и подошла к Шоко. Они обменялись поклонами — не формальными, а спокойными, как равные. — Ты выглядишь хорошо, — сказала Шоко. — Как самочувствие? — Сегодня — отлично. Тошноты не было уже неделю. — Это хороший знак. Значит, второй триместр берёт своё. Мы прошли в храм. Внутри пахло старым деревом, ладаном и хвоей. Свет проникал сквозь узкие окна, рассеиваясь золотистыми полосами по деревянному полу. Настоятель ждал нас у алтаря — сухой,морщинистый старик в простом сером одеянии. Его глаза были спокойными, как вода в старом пруду. Увидев нас, он чуть склонил голову. — Сатору-сан, — произнёс он. — Рад видеть тебя в добром здравии. А это, должно быть, та самая женщина, о которой ты рассказывал. — Она самая, — я взял Александру за руку. Настоятель посмотрел на неё долгим взглядом — не оценивающим, а скорее изучающим. Потом кивнул. — Хорошая аура. Сильная. Без проклятой энергии, но это не важно. Дух важнее. Александра поклонилась — низко, уважительно. Она никогда не кланялась старейшинам, но этому старику поклонилась. Я почувствовал, как что-то тёплое разливается внутри. Церемония была простой. Настоятель прочитал короткую сутру — не магическую, а буддийскую, древнюю, из тех, что читали здесь веками. Мы обменялись чашами сакэ — три глотка, как положено по синтоистскому ритуалу. Шоко стояла справа от нас, Идзичи — слева, оба молчали. Потом настоятель протянул мне бархатную коробочку, и я достал кольца. Они были простыми. Никаких бриллиантов, никаких гербов. Два серебряных кольца ручной работы, заказанные через Идзичи у мастера в Киото, который не задавал вопросов. На внутренней стороне каждого была выгравирована одна фраза — «Двенадцать лет и один день». Двенадцать лет, которые дали мне старейшины. И один день сверх — тот, когда я сделал свой выбор по-настоящему. Я надел кольцо на палец Александры. Она взяла второе и надела на мой. Её пальцы чуть дрожали — не от страха, а от значимости момента. — Теперь вы муж и жена, — произнёс настоятель просто. — Перед богами, перед людьми и друг перед другом. Идите с миром. Мы вышли из храма, и солнце ударило в глаза. Шоко и Идзичи отстали на несколько шагов, давая нам побыть вдвоём. Я взял Александру за руку, и мы пошли по каменной дорожке к краю скалы, с которой открывался вид на долину. Горы уходили вдаль, покрытые снегом, и небо над ними было пронзительно-голубым. — Мы сделали это, — сказал я. — Ты моя жена. — А ты мой муж, — ответила она. — И никто не отнимет. Я повернулся к ней и поцеловал — долго, нежно, под бескрайним небом, которое было свидетелем нашего обещания. Где-то там, внизу, остались токийские интриги, старейшины, Зенины, совет. Они не знали. Не могли знать. Для них мы всё ещё были помолвлены. Для нас — мы были семьёй. Рёкан, где мы остановились, был тем самым, из нашей первой поездки. Тот же номер, тот же камин, тот же вид на заснеженный склон. Когда мы вошли, Александра замерла на пороге и медленно обвела комнату взглядом. — Здесь всё по-прежнему, — сказала она. — Как будто время остановилось. — Здесь всё изменилось, — возразил я. — Тогда ты была моей невестой по принуждению. Теперь ты моя жена по выбору. Она повернулась и посмотрела на меня. Серые глаза сияли в мягком свете бумажных фонарей. — Я сделала этот выбор задолго до сегодняшнего дня, — сказала она. — Просто сегодня он стал официальным. Я подошёл и обнял её. Она прильнула ко мне, и я почувствовал, как вздрагивает её тело — не от холода, а от эмоций, которые она так долго сдерживала. — Сатору, — прошептала она. — Да? — Я счастлива. Я не думала, что когда-нибудь смогу так сказать. Но сейчас — я счастлива. Я притянул её ближе и поцеловал. Медленно, без спешки. Мои руки скользнули по её спине, чувствуя тепло тела через тонкий шёлк платья. Она ответила — её губы были мягкими, податливыми, и в этом поцелуе была вся нежность, которую мы копили месяцами. Мы переместились к футону. Я опустился на колени, увлекая её за собой. Платье соскользнуло с её плеч, открывая молочно-белую кожу, и я замер на мгновение, любуясь. Её тело изменилось за эти недели — живот стал чуть заметнее, бёдра округлились, грудь налилась, — и эти изменения делали её ещё прекраснее в моих глазах. Она носила под сердцем нашего ребёнка. Она была моей женой. И она была здесь. — Что? — спросила она, заметив мой взгляд. — Я слишком изменилась? — Ты стала ещё красивее, — ответил я. — Если это вообще возможно. Она смутилась — редкость для неё, — и я улыбнулся. Мои руки легли на её бёдра, поглаживая, изучая новые контуры. Затем поднялись к груди, и я коснулся губами соска — осторожно, зная, что она стала чувствительнее. Она застонала, откидывая голову назад. Я уложил её на футон и навис сверху, опираясь на локти. Мои пальцы прошлись по её животу — по тому месту, где росла наша дочь или сын, — и замерли на мгновение. — Я люблю тебя, — сказал я. — И я люблю его. Или её. Я ещё не решил. Она рассмеялась — тихо, переливчато. — Ты не можешь решить за меня. — Я знаю. Поэтому говорю: я люблю вас обоих. Любых. Она притянула меня к себе, и я вошёл в неё — медленно, нежно, совсем не так, как в наши первые ночи. Сегодня мы не спешили. Мы знали, что у нас есть всё время мира. Её тело принимало меня, и каждое движение было наполнено новым смыслом — мы были мужем и женой, и эта близость была больше, чем страсть. Это было обещание. Она двигалась подо мной в такт нашему общему ритму, и её стоны были тихими, почти музыкальными. Я целовал её шею, плечи, грудь, и каждая клеточка моего тела знала: это моя женщина. Моя жена. Мать моего ребёнка. И я никогда, ни за что, никому её не отдам. Когда всё закончилось и мы лежали, сплетённые в кокон из одеял, её голова покоилась на моей груди. За окном падал снег — крупный, пушистый, безмолвный. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила Александра. — О чём? — О нашем ребёнке. Что он унаследует. Твои глаза? Твою технику? Или, может, мои — отсутствие магии? Я долго молчал, глядя в потолок. Этот вопрос я задавал себе много раз за последние недели. Шесть Глаз и Безграничность были не просто техниками. Они были проклятием — в той же мере, в какой и благословением. Они делали меня сильнейшим. Они же делали меня одиноким. — Шесть Глаз и Безграничность, — произнёс я наконец, — не могут появиться у двух людей одновременно. Таков закон этой техники. Пока я жив, ни один другой маг в мире не будет обладать Шестью Глазами. И когда я умру — если умру, — следующий носитель появится не раньше, чем через столетие. Так что у нашего ребёнка их не будет. По крайней мере, пока я жив. — Ты рад этому? — спросила она тихо. — Да, — ответил я без колебаний. — Я рад. Она приподнялась на локте, глядя на меня с лёгким удивлением. — Но это же твоя сила. То, что делает тебя сильнейшим. — Сила — это не всегда дар, Александра, — я посмотрел на неё. — Ты знаешь, что такое Шесть Глаз на самом деле? Это не просто «видеть всё». Это быть отгороженным ото всех. Между мной и миром всегда стоит стеклянная дверь. Я вижу каждую эмоцию, каждую микрореакцию, каждый скрытый мотив. Я знаю, когда люди лгут, когда боятся, когда притворяются. Это полезно в бою. Но в жизни… это одиночество. Даже когда я рядом с кем-то, я отделён. Она молчала, слушая. Я продолжал: — С тобой было иначе. С самого начала. Ты не притворялась, не боялась, не пыталась мне понравиться. Ты была настоящей. Поэтому я смог тебя увидеть — не через Шесть Глаз, а сам. Но это исключение. А для нашего ребёнка… я не хочу, чтобы он рос за стеклом. Я хочу, чтобы он был свободен. Александра долго смотрела на меня. Потом положила ладонь на мою щёку. — Ты хороший отец, Сатору. — Я ещё даже не начал. — Ты начал, — она улыбнулась. — Ты начал с того, что подумал о нём, а не о себе. Я поцеловал её ладонь. Некоторое время мы лежали в тишине, и снег за окном всё падал. — А ты? — спросил я наконец. — Если бы ты могла выбрать — иметь магию или нет, — что бы ты выбрала? Она задумалась — по-настоящему, не отмахиваясь. Я видел, как работает её ум: она всегда взвешивала каждое слово, прежде чем сказать. — Когда мне было десять, я хотела быть магом, — произнесла она. — Больше всего на свете. Я думала: если бы у меня была проклятая энергия, я могла бы защитить себя. Могла бы найти убийц отца и наказать их. Могла бы не быть слабой. — А потом? — А потом я поняла, что магия не делает человека сильным. Наобито Зенин — сильный маг. Но он трус. Мой приёмный отец Акихиро не имел магии — но он был чудовищем. Сила не в проклятой энергии. Сила в том, что ты делаешь, когда тебе страшно. Она замолчала, глядя на свои руки, которые убили человека статуэткой, а теперь покоились на моей груди. — Если бы у меня была магия, я, возможно, убила бы Наобито тогда, в усадьбе. Я была в ярости. Я могла бы уничтожить его и весь его клан. И стала бы такой же, как они, — убийцей, которая решает проблемы силой. А так… так мне пришлось искать другой путь. Путь стратегии. Путь терпения. Путь, который привёл меня к тебе. — Значит, ты хочешь сказать, что отсутствие магии привело тебя ко мне? — я усмехнулся. — Именно, — её глаза блеснули. — Если бы я была магом, я бы не попала в список невест. Если бы я была магом, ты бы не обратил на меня внимания — очередная аристократка с родовой техникой. Если бы я была магом, я была бы как все. А я не как все. И ты это знаешь. — Да, — согласился я. — Ты не как все. — Поэтому нет, — сказала она твёрдо. — Я не хотела бы быть магом. Ни сейчас, ни когда-либо. Я — Александра Фудзивара, теперь ещё и Годзё, — она усмехнулась, пробуя новое имя на вкус. — Я не маг. Я гражданская. И это моя сила, а не слабость. — Годзё Александра, — произнёс я вслух. — Звучит. — Звучит как угроза для всех старейшин, — хмыкнула она. — Фудзивара стала Годзё. Теперь мы технически объединили два рода. — Они будут в ужасе, — согласился я. — Но это мы решим завтра. Она прижалась ближе, и мы лежали молча, каждый в своих мыслях. — Если бы у тебя могла быть магия, — заговорил я, — я бы предположил, какая. — Правда? — она подняла голову. — Ну, давай. Какая магия подошла бы мне? Я задумался, перебирая в уме все известные техники. Она ждала с любопытством. — Не атакующая, — сказал я. — Ты умеешь драться, но это не твоя суть. Ты не Юдзи, который бросается в бой с кулаками. Ты — стратег. Ты думаешь, прежде чем действовать. Поэтому твоя техника была бы связана с контролем. Может быть, что-то вроде манипуляции восприятием — иллюзии, которые заставляют врага видеть то, чего нет. Или техника, связанная с контрактами и клятвами — ты могла бы накладывать условия и следить за их исполнением. — Как договор шестнадцатого века? — уточнила она. — Да. В этом есть поэзия, не находишь? Девушка, чью жизнь определили клятвы, получает способность управлять ими. Она задумалась. — Интересно. А ещё? — Ещё? — я перебирал варианты. — Может быть, техника, связанная со временем. Не путешествия во времени — это невозможно. Но что-то вроде замедления или ускорения восприятия. Ты всегда на шаг впереди своих врагов. Ты бы использовала это, чтобы просчитывать их действия до того, как они их совершат. — Это было бы полезно, — признала она. — Особенно в совете. — Или, — я улыбнулся, — техника, которая позволяет видеть ложь. Абсолютная. Ты смотришь на человека и знаешь, врёт он или нет. Представляешь, как это изменило бы заседания совета? — Представляю, — она усмехнулась. — Половина старейшин умерла бы от стыда. Другая половина — от страха. Мы оба рассмеялись. — Но если серьёзно, — сказала она, отсмеявшись, — ты не угадал. Знаешь, какую технику я хотела бы? — Какую? — Технику, которая позволяет всегда знать, где находятся те, кого ты любишь. Чтобы я могла почувствовать, когда ты в опасности. Когда ты ранен. Когда ты нуждаешься во мне. Я бы хотела быть твоим щитом, Сатору, даже если я не могу сражаться. Я смотрел на неё и не мог найти слов. Эта женщина — моя жена — только что сказала, что её единственное желание, связанное с магией, — это быть рядом, когда мне плохо. Не власть, не сила, не месть. Просто забота. — Ты невероятная, — прошептал я. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Я поцеловал её — долго, нежно, с благодарностью, на которую не находилось слов. Снег за окном всё падал, а мы лежали в тишине нашего первого дня как муж и жена. Завтра мы вернёмся в Токио. Завтра снова начнутся интриги, заседания, тренировки, обмен с Киото. Но сегодня, сейчас, мы были просто людьми, которые выбрали друг друга. И этого было достаточно. На следующее утро мы вернулись домой. Идзичи уехал раньше — ему нужно было подготовить документы. Шоко вернулась в больничное крыло, где её ждали пациенты. Мы с Александрой ехали вдвоём, и по дороге она почти не говорила, только смотрела в окно и улыбалась. Я держал её руку, чувствуя на пальце холод серебряного кольца. — Когда мы объявим? — спросила она. — Когда будет безопасно, — ответил я. — Может быть, после обмена с Киото. Может, позже. Мы поймём. — Они будут в ярости, когда узнают. — Пусть. Я скажу им, что выполнил условия клятвы — я женился на той, кого выбрал сам. Они не смогут спорить. — А если смогут? Я сжал её ладонь. — Тогда я напомню им, кто я. И кто ты. Она не ответила, но её улыбка стала шире. Мы въехали в Токио, когда солнце уже клонилось к закату. Город встретил нас шумом, огнями, суетой — тем миром, в котором мы жили и сражались. Но теперь, когда мы вышли из машины и вошли в наш дом, окружённый соснами и барьерами, я знал: что бы ни случилось снаружи, здесь у нас есть своя крепость. Здесь у нас есть мы.