Сирена

Ник Бэнток: Написание писем - отличный способ замедлить движение в этой сумасшедшей вселенной достаточно долго, чтобы собраться с мыслями.

3 августа 1936 года Берлин Дорогой Стив, Я помню, как слушала последние Олимпийские игры по радио, сидя с тобой и Баки в задней комнате портновской мастерской Матиаса. Лос-Анджелес тогда казался таким далеким. Тогда я еще не знала, что буду присутствовать на церемонии открытия следующих игр! На прошлой неделе мой дядя взял нас в Берлин, и мы пронеслись вихрем по достопримечательностям и вечеринкам. Если в Австрии мне казалось, что все становится очень странным, то в Берлине это ничто - едва повернешься, как увидишь огромный красный флаг нацистской партии, и все приветствуют друг друга нацистским поднятием руки. Странно. Даже вечеринки с участием высокопоставленных чиновников и светских львиц выглядят странно: все веселятся, как могут, но даже я вижу, что между ними есть напряжение. Натянутые улыбки и напряженные рукопожатия. Меня не раз называли «арийской красавицей», и я не могу слышать эти слова, зная, что говорящий взглянет на моего брата и задраит нос. И здесь нет той критики правительства, которая есть в Австрии - все, что я читала в Австрии (и в Нью-Йорке) об убийствах и людях, которых вытаскивают из домов, здесь забыли. Тем не менее, возможно, они просто создают единый фронт для Олимпиады. Как бы то ни было, Олимпиада. Мы оказались на огромном стадионе с сотнями тысяч людей. Мне удалось увидеть, как мимо пролетел «Гинденбург» с олимпийским флагом - Стив, видеть в небе что-то такое огромное и без единого облачка - это потрясающе. Остальная часть церемонии была достаточно зрелищной, а игры официально открыл не кто иной, как сам мистер Гитлер. Я действительно видела его, Стив, хоть и издалека. До его появления толпа кричала о нем так, будто умрет, если его не будет, а когда он появился, шум был таким громким, что мне пришлось закрыть уши. Они просто обожают его и цепляются за каждое его слово. Мой дядя присоединился к остальным в толпе и отдал нацистский салют. Он увидел, что я этого не сделала, и отругал меня, но... Я не знаю, что чувствовать, Стив. На церемонии царила атмосфера праздника и волнения, но я не смогла принять в ней участие. Мне понравилось наблюдать за парадом стран с флагами и видеть Гинденбург, но, кажется, я знаю слишком много. Я знаю, что изначально всем евреям и чернокожим было запрещено участвовать в параде, а Джили рассказала мне, что некоторые из ее цыганских кузин в Берлине были арестованы в преддверии этого события. И все же никто из тех, с кем я разговаривала, не видит в этом ничего плохого. Мой дядя говорит, что это хорошо, что Германия и Австрия могут похвастаться своими сильными, христианскими молодыми людьми. Мысли о доме, о тебе помогают мне вспомнить, каковы мои настоящие чувства. Я так легко притворяюсь - притворяюсь, что вписываюсь в общество, что я идеальная племянница своего дяди, что взгляды вокруг, просто... соскальзывают с меня. Я очень привыкла молчать. Но потом я думаю о том, что говорит немецкий фюрер, и мне кажется, что если бы мы с вами услышали, как он говорит эти вещи на улицах Бруклина, мне пришлось бы удерживать вас от того, чтобы не попытаться ударить его по лицу. Мне кажется, с тех пор как я приехала сюда, я не была по-настоящему самой собой. Я никогда раньше не боролась с чем-то подобным. Вокруг меня так много людей и так мало времени для себя, что я не знаю, кто я здесь. Но даже если я права, и это неправильно... что я могу с этим поделать? Я семнадцатилетняя девушка, полагающаяся на доброту своего дяди, чтобы проложить себе путь в этом мире. Кто меня послушает? Пожалуйста, скажи, что я не схожу с ума. Твоя, Элис. PS: На параде наций каждая страна приспускала свой флаг, когда проходила мимо фюрера. Кроме Соединенных Штатов. В этот момент мои аплодисменты были немного более искренними. *** Отрывок из The History Place: «Триумф Гитлера: Берлинские Олимпийские игры» ... Туристы попадали в чистый Берлин, где все нежелательные лица были выметены с улиц полицией и отправлены в специальный лагерь за городом... Вездесущие таблички «Евреи не приветствуются», которые обычно можно было увидеть по всей Германии, были убраны из отелей, ресторанов и общественных мест на время проведения Олимпиады. Нацистским штурмовикам также было приказано воздерживаться от любых действий против евреев... Интересно, что посетители, желающие поговорить с берлинскими евреями об их повседневной жизни или изучить еврейскую жизнь в нацистской Германии, должны были сначала обратиться в гестапо, после чего за ними внимательно следили до тех пор, пока они не уезжали. *** 7 августа 1936 года Бруклин Элис, Ты не сходишь с ума. Здешние газеты не столько любят Германию, сколько Германия любит себя, и, уверяю тебя, мы слышим о том, как нацисты с каждым днем все дальше отходят от демократии, об арестах политических врагов, евреев и других людей, за которых некому выступить. Я бы не стал доверять никому, кто говорит тебе, что ты должна болеть за них, пока они пинают беззащитных. (Позволь мне сказать тебе, что если бы Гитлер расхаживал гуськом по Бруклину, никто не смог бы помешать мне ударить его по лицу). Признаться, я был удивлен, когда прочитал, что ты полагаешься на меня в том, что касается правильности - все это время я полагался на тебя. Мне кажется, иногда ты видишь вещи яснее, чем я. Я позволяю своему гневу мешать мне и неизбежно вступаю в драку, но ты видишь, думаешь и решаешь, что делать. Доверься себе, Элис. Доверяй своим инстинктам. Я рад слышать, что тебе понравилась церемония, не считая этого. Похоже, США не так уж плохо выступают на играх, судя по радио, хотя, как ни странно, Германия может обойти нас по количеству медалей. Ну что ж. По крайней мере, мы победим надоедливых австрийцев. Думаю о тебе, Стив. *** 27 сентября 1936 года Вена Дорогой Стив, Прости, что так долго не отвечала. Я могла бы сказать, что это Академия не дает мне покоя, что отчасти правда, но я думаю, что прошедший год просто... доконал меня. Я чувствую усталость. Я одинока в своей печали - все, кто знает моих родителей, либо уехали, либо упоминают о них только в связи с моим появлением. Я знаю, что последние несколько месяцев мне было грустно, так же, как я знаю, что луна вращается вокруг Земли, - она не занимает все мои мысли, и кажется очень далекой. Я не чувствую, что контролирую свою грусть. Я вообще мало что контролирую. Всякий раз, когда мой дядя чувствует, что у меня плохое настроение, он постоянно повторяет: "Иди, спой, тебе станет легче". В каком-то смысле так и есть. Он стал устраивать концерты. Когда я пою, мои чувства получают какое-то направление, какую-то разрядку. Но потом дядя говорит: "А теперь давай, взбодрись немного под эту песню. Она патриотическая!" И мне приходится наклеивать улыбку. Мои преподаватели в Академии не имеют претензий, хотя они изнурительны и требовательны. Я учусь лучшему техническому контролю. Опять это - контроль! Моя музыка, я думаю, единственный аспект моей жизни, который я все еще контролирую. Должно быть, мои усилия приносят плоды, потому что я поднимаюсь по карьерной лестнице. Мудрость от моей учительницы мисс Мюллер, плохо переведенная: "Ты не можешь подделать оперу, дорогая. Сначала почувствуй, а потом пой". Чувство никогда не было для меня проблемой, Стив. Это шоу. Я так привыкла держать все в себе, что не знаю, как выпустить это наружу. Прости, что это было такое странное и грустное письмо. Надеюсь, у всех все хорошо. Твоя, Элис. *** 30 сентября 1936 года Бруклин Дорогая Элис, Я уже говорил это раньше, но я хотел бы быть в Вене. Или чтобы ты была в Бруклине. В любом случае, чтобы я мог сам посмотреть на тебя и узнать, как ты поживаешь, чтобы я мог рассказать тебе шутку и заставить тебя улыбнуться. У меня нет времени писать (мама заболела, у нее температура и кашель - моя очередь играть в медсестру), и мне жаль, что мой ответ будет коротким, но я хочу, чтобы ты знала, что ты не одинока в своем горе. Ты можешь быть на другом конце света, но есть люди, которые любят тебя и понимают, что ты чувствуешь. Что касается выхода своих чувств, то мне кажется, что ты даешь им выход, когда поёшь. Ты всегда умела хранить секреты, Элис. Но когда ты поёшь, ты всегда говоришь правду. Не беспокойся о том, что учитель говорит тебе чувствовать. Просто чувствуй то, что хочешь, и переложи это на песню. С любовью, Стив. *** 6 октября 1936 года Вена Дорогой Стив, Сегодня по радио слушала, как «Янки» выиграли Мировую серию. Раньше бейсбол навевал на меня такую скуку - удивительно, что теперь он может навевать на меня такую тоску. (Кстати, жаль «Доджерс» - но мы все знали, что они и близко не подойдут к финалу). Дядя перезвонил мне, один из его знакомых в музыкальной индустрии попросил меня исполнить несколько кавер-версий оперетт в его студии. Я нервничаю по этому поводу. Пожалуйста, сообщай мне, как поживает твоя мама, когда сможешь - что говорит доктор? Я просмотрела твои письма, и ты писал, что она работает в туберкулезном отделении. Этого не может быть, правда? С любовью, Элис.