Сирена

В тот вечер Элис приступила к действиям. Раздевшись после ужина, она отодвинула фальшивое дно ящика и достала всё, что могло её выдать: письма от Стива, Баки и Тома, вещи Джили и её джазовые пластинки. Она сложила всё в картонную коробку и, убедившись, что все в доме спят, вышла в сад и закопала коробку за кустами роз. Было бы разумнее всё уничтожить, но это бы что-то значило, а Элис была не готова с этим столкнуться. Закопать всё было просто… сохранить на потом. Она тихонько вернулась в свою комнату и забралась в постель, её мысли были полны планов. Пока Киев падал под натиском немецкой армии, Элис меняла облик своей небольшой сети в Вене. Она начала со сбора своих «друзей»: кузена Джили Вано, Хьюго и «Свингюгенд», а также многих других людей, которых она встретила с момента приезда в Австрию шесть лет назад. Некоторые из них были евреями и цыганами, многие — нет. Многие из них были похожи на неё; люди, повидавшие мир и знавшие, что так быть не должно. Элис не знала, может ли она кому-нибудь из них доверять. Элис продолжала работать в рамках их обычной сети, но наложила на всё систему безопасности и секретности. Каждое сообщение и любая информация проходили через шифр – она научила всех в сети шифрам из своего детства, а также тем, которые она выучила позже, и тем, что подхватила у Веры во Франции. Она разработала одноразовые шифровальные таблицы, которые должны были распространяться среди ключевых членов сети, новые каждую неделю, чтобы они могли писать друг другу не поддающиеся взлому сообщения. Она печатала таблицы как можно меньше и убеждала своих друзей прятать их на виду: Хьюго и его сестра вшивали свои в носовые платки, Вано и его соседи вырезали их на обложках книг. Другие хранили ключи на крошечных клочках бумаги или на нижней стороне детских игрушек. Элис позаботилась о том, чтобы они понимали ценность секретности. С этими ключами они писали непонятные сообщения, которые должны были быть подброшены в почтовый ящик или оставлены под цветочным горшком, чтобы другой «друг» нашёл их и расшифровал своим собственным спрятанным ключом. Элис научила своих друзей организовывать тайники для информации, еды и других материалов – никаких больше передач из рук в руки, настаивала она. Она научила их всему, что узнала от Веры о секретности и саботаже. Она также научила нескольких избранных, как разобрать радиоприемник и прикрепить к нему телеграфный ключ, чтобы они могли посылать короткие всплески помех на свободные частоты. Они не использовали азбуку Морзе – это было слишком очевидно для случайного слушателя, – а использовали радиоэфир крайне экономно, чтобы обозначать места и время встреч. Один короткий сигнал в десять часов означал идти к точке сброса Е, два сигнала в три часа дня – встретиться у кафе на Декергассе. Они договорились о заранее оговоренных значениях для согласования времени. Если Элис готовила продовольственный груз, она посылала один всплеск помех на определенной частоте, когда груз был готов. Это был простой способ координировать действия людей и время, и любой, кто случайно переключал каналы, слышал лишь легкое изменение в треске радиоволн. На самом деле Элис сама обучила всего около двадцати-тридцати человек. Убедившись, что они все поняли, она велела им передать свои новообретенные навыки своим контактам, чтобы они учились как единая система. Шифры и договоренности о местах встреч распространялись по Вене, словно шепот. Еще одним правилом Элис было то, что никто больше не обменивался именами. Элис знала больше имен, чем кто-либо другой в сети, но все равно не знала всех – это пугало ее, особенно потому, что она не могла проверить каждого, но понимала, что это необходимо для безопасности людей. Она изложила свой список правил и убедилась, что все знают, что их нарушение означает подвергнуть риску себя и всех остальных: Не называй никому своего имени. Никогда ничего не записывай, если это не зашифровано. Ограничь свои нелегальные контакты максимум двумя людьми, если можешь. Никогда не иди прямо к цели. Уничтожь свой одноразовый шифр, как только получишь обновленную версию. Элис координировала все из своей спальни в доме своего дяди и в движении, шагая по улицам Вены. Она оставляла сообщения под кирпичами, просовывала их через незапертые окна и сбрасывала в карнизы крыш, иногда отмечая место сброса маленькой меловою буквой V. В похожих местах она оставляла коричневые мешки из джута, полные еды или денег. Она делала все с холодной, уверенной точностью. Теперь, когда Джили не стало, у нее не осталось места для шепота признаний или сомнений в себе. Только точность. Она сохраняла ту скудную теплоту, что у нее осталась, для встреч с голодными детьми, спрятанными в подвалах, или когда ее друзьям нужен был кто-то, чтобы обнять их, когда они плакали. Элис не проливала слез. Она начала узнавать людей по кодовым именам. Элис знала, что Scharlachrot (Алый) работает на почте и помогает людям переправлять письма через цензуру. Алый помогла Элис перенаправить всю почту на дом Джили в почтовый ящик и передавала информацию о новых правилах в отделении. 82 был в католической церкви, и Элис подозревала, что он является частью более крупной сети, но у него были полезные международные связи. 82 был надежен для укрытия людей. Eichhörnchen (Белка) у себя в подвале прятал еврейскую семью. Элис работала над путями их побега. Gerste (Ячмень), как она подозревала, на самом деле была группой людей; они жили недалеко от Зальцбурга и совершали мелкие акты саботажа против немецкой армии: прокалывали шины, подсыпали сахар в топливо и громили железнодорожные пути. Свои цели они выбирали на основе информации, которая просачивалась через сеть. Когда Элис пошла на выступление в Зальцбург, ее ждала коробка с деньгами от 154. Элис никогда не встречалась с ним. Она забрала деньги с собой в следующий город на свое следующее выступление и оставила их для Y8, который должен был передать их группе молодых людей, живущих под землей. Все это были мелкие акты сопротивления. Элис не обманывала себя, полагая, что они хоть как-то подрывают империю Гитлера, но они меняли жизнь людей к лучшему: кормили их, прятали, помогали им выбраться. И собранная информация куда-то шла. Элис знала, что не саботаж приведет к падению нацистов – это будет информация. Конечно, по-прежнему было необходимо, чтобы группы людей тайно встречались для выполнения задач. Элис регулярно встречалась с Вано (для друзей он был Schloss (Замок)), Хьюго (Strauß (Страус)) и некоторыми другими австрийскими "друзьями", хотя чаще всего она переодевалась в "Эла". Тем, кто ее не знал, она никогда не раскрывала себя как паука в центре паутины. Если спрашивали, она говорила, что знает "главного". Ее прозвище стало (хотя она и не была уверена, кто его придумал) Steinkauz, вид маленькой совы, которая иногда обитала под крышами старых зданий на окраинах Вены. Каждый раз, когда Элис слышала это имя, оно напоминало ей о том, как она заклеила порез на лбу Стива и спросила: "Думаешь, я хищная птица?" Он посмотрел на нее широко раскрытыми глазами и проглотил. "Немного, да". Элис совсем не нравилось, что ее называют Ночной совой. Через три недели после исчезновения Джили, когда Хьюго и Элис сидели на скамейке с видом на реку Вена, Хьюго предложил им придумать себе название, как это сделали "Свингюгенд". "Не просто так "Свингюгенд" прикрыли, - пробормотала Элис ему. - Если мы дадим себе имя, у них будет имя для нас. Мы уже знаем, что сержант из полиции рыскал вокруг из-за нехватки продовольствия в военной столовой. Он ничего не нашел, слава богу, но только потому, что там и нечего было искать." Хьюго медленно кивнул, его темные глаза смотрели на реку. "Если мы безымянны, нас не существует." Элис посмотрела на него, размышляя о том, что, хотя она встретила его еще мальчиком, Хьюго стал мужчиной. Он все еще выглядел почти так же, как всегда, с его длинными конечностями и темными вьющимися волосами, но он больше не ступал по земле так, будто мир принадлежал ему. Он больше не смеялся так свободно. От этого ее холодное, замерзшее сердце сжималось. "Если мы безымянны, - пробормотала она. - Они не смогут нас найти."

***

Несмотря на свою новую приверженность секретности, Элис не могла перестать писать Стиву и своему брату. Ее письма брату оставались такими же обычными, как и всегда: она интересовалась его учебой, говорила с ним о его друзьях, рассказывала ему самую безобидную версию своей жизни, какую только могла. На его тринадцатый день рождения в начале ноября она прислала ему искусно вырезанный венский шахматный набор, так как он упоминал, что вступил в шахматный клуб в школе. Элис была внимательна. В своих письмах Стиву… она начала чувствовать, будто лжет ему. Она ничего не рассказывала ему о том, чем занималась. Она даже не сказала ему, что Джили исчезла. Она вышла за рамки даже попыток записать что-либо важное, даже в коде. Если бы хоть один цензор или почтальон случайно увидел… это поставило бы под угрозу десятки людей. Поэтому Элис писала Стиву о своих выступлениях, о том, как ее дядя продолжал ее расстраивать, о том, как ей было страшно – но она не писала конкретики. В ответ Стив рассказывал ей обычные вещи о Нью-Йорке, которые давали ей ощущение, будто она поднимается сквозь слой смога и пыли и, наконец, делает глоток свежего воздуха. Потому что, как бы безумен ни был ее мир, по улицам Бруклина все еще бегали дети, а по радио играл джаз.

***

Стив знал, что Элис что-то от него скрывает. Так было уже некоторое время, но с сентября что-то изменилось. Это было похоже на письмо старого друга, который с каждым месяцем всё дальше и дальше отдалялся. Он понимал. Отправлять письма в США и так было непросто, не говоря уже о том, чтобы писать в них что-то потенциально опасное. Работая на низкооплачиваемых работах и следуя за Баки по танцевальным залам Бруклина, он думал, чем занимается Элис. Он гадал, в безопасности ли она. Он боялся, что однажды письмо так и не придёт, и он никогда не узнает, что случилось. Стив иногда просыпался в холодном поту. Ему снился один и тот же кошмар с детства: он видел окоп, залитый дождём и грязью. Он подходил ближе, дождь заливал глаза, и видел человека, корчащегося в тёмной яме. Он подходил ещё ближе и видел своего отца, похожего на портрет на стене гостиной, но во сне отец задыхался и барахтался в облаке ядовитого газа, пока не затих. Ему всё ещё снился тот же кошмар, но иногда фигура, корчащаяся в ядовитом газе, превращалась в Элис: её глаза были красными от вздувшихся вен, а губы — сине-пурпурными от удушья. Когда она затихала, грязь затекала на её бледно-золотистые волосы и на её широко раскрытые, пустые зелёные глаза. Чтобы избавиться от снов, от которых опасно учащалось сердцебиение, Стив выбирался из постели и выходил на рассвет, пробивающийся над Бруклином. Он бродил по улицам, пока дыхание не выравнивалось, желая быть достаточно сильным, чтобы бежать.

***

Элис перестала сопротивляться дяде, когда он предложил выступления для нацистских генералов и солдат. Она снова позволила ему вести переговоры с пропагандистским отделом Геббельса. Она также ходила с ним на все старые вечеринки — не с каким-то конкретным планом, но недавно ей вспомнилась старая поговорка: держи друзей близко, а врагов — ещё ближе. Элис танцевала с нацистскими офицерами и смеялась над их шутками, а они были польщены тем, как она ловила каждое их слово. Элис поддерживала связь с Верой Изард в Париже, узнавая новое, чтобы передать дальше, и передавая информацию и советы в свою очередь. Теперь у неё был широкий круг контактов в других странах, по крайней мере, по одному в каждой оккупированной стране Оси. Не все из них точно знали, чем Элис занималась в свободное время, но все они были полезны. У неё была небольшая сеть в Вене с паутинообразными связями с другими странами, которая постепенно расширялась. Элис рассылала информацию и припасы, и, словно эхо, в ответ возвращались сведения. М7 сообщил, что гестапо планирует облаву в Йозефштадте. Элис с несколькими другими людьми отправились туда и предупредили всех, кого смогли. Несколько часов спустя гестапо ворвались в район, словно кошмарные всадники Дикой Охоты, но их успех был ограниченным. Один из офицеров в Департаменте эмиграции предлагает евреям добровольную эмиграцию на запад вместо депортации на восток. Элис и её соратники тайно организовали для евреев, желающих немедленно бежать, встречу с этим офицером. Милан и 34 сообщили, что итальянский дипломат в Германии посетит Вену через два дня. Элис… не знала, что с этим делать. Она рассказала Вере на всякий случай, вдруг её связи за границей сочтут это интересным. Люди из рабочих слоёв приносили слухи о новых научных объектах в австрийских горах, и Элис рассылала запросы. Она узнала немного: места эти секретные, это она знала точно, всё, что кому-либо известно, это то, что строительство почти завершено и там находятся солдаты в странной безликой форме. Никто, казалось, не знал, где именно они расположены, так как рабочих возили в горы в грузовиках с закрашенными окнами. Элис быстро поняла, что люди, подобные ей, в Австрии хотят передать информацию тем, кто может что-то с ней сделать, поэтому неизбежно всё возвращалось к ней, потому что она была корнем этой странной сети. Но Элис не знала, что делать. Она узнавала всё больше и больше информации, часть которой могла использовать в Вене, но большая часть казалась важной где-то в другом месте. Она узнавала вещи и по собственной инициативе. На вечеринках и после выступлений солдаты, генералы и политики рассказывали ей что-то почти непроизвольно. Они не боялись делиться с рассеянной, воздушной певицей с красивыми глазами. Они вели разговоры между собой, думая, что никто другой не может их услышать. Она подслушивала влиятельных мужчин практически с тех пор, как приехала в Европу, но теперь Элис научилась "ловить рыбу". Она общалась с генералами и офицерами, которые хотели поговорить с Сиреной, беседовала с ними и использовала все свои навыки общения. Она заставляла их говорить о том, что их беспокоит или вызывает стресс. Она улыбалась, кивала и хмурила брови, когда это было уместно. Она была удивлена тем, как много они были готовы ей рассказать. Элис слышала о передвижении войск, стратегиях, окончательных решениях. Каждый раз, узнавая что-то новое, она чувствовала, как по спине пробегает холодок. Она не знала, что делать с этой информацией. Это было слишком масштабно, слишком много для ее сети слухов и тайных передач продовольствия. Что они могли противопоставить целым нациям? Она была почти уверена, что у некоторых людей в церкви были связи за пределами страны, но доверять им она не могла. Поэтому она вспомнила другие страны, где бывала, и их внешние контакты. Она знала, что союзники отправляли шпионов во Францию и Польшу. Но никто не был настолько глуп, чтобы отправить шпиона в Австрию. Элис размышляла над проблемой, проводя дни, переходя от блестящих сценических платьев к грязной одежде, скрывающей ее истинную личность, пока она совершала сотни мелких преступлений. Она вспомнила историю о французе, который пробрался в Англию, поговорил с генералом де Голлем и вернулся с ресурсами и уловками, преследуемый агентами союзников. Она думала о слухах, которые слышала о разведывательных организациях союзников, созданных для того, чтобы сеять хаос в Европе. Вера Изард, безусловно, намекала, что она связана с некоторыми из этих организаций. К октябрю Элис поняла, что ее сеть друзей должна будет пересечь границы. Так она расправила крылья. Элис снова начала путешествовать. Только на этот раз, вместо того чтобы тайком выходить ночью и бесцельно бродить по улицам, у нее была цель. Во Франции она снова встретилась с Верой. Глаза Веры расширились, когда Элис заговорила с ней, ее голос был тихим шепотом, пока они обе сидели в темной гостиной, где встретились впервые. "Ты была занята больше, чем показывала", - наконец сказала Вера. Элис лишь пожала плечами. "Я доверяю тебе эту информацию, Вера, потому что я не знаю, что с ней делать". Она встретилась с почти фиалковыми темными глазами Веры. "А ты?" Она знала, что сопротивление во Франции меняется – оно даже начало просачиваться в немецкие новости. Они тренировались, действовали: время от времени Элис слышала об убитом информаторе или чиновнике, или о подорванном поезде. У нее не было способа узнать, имели ли Вера и OCM к этому какое-то отношение, но она была готова поспорить, что они были частью этого. Вера затянулась сигаретой и оценивающе посмотрела на Элис. "Да", - наконец сказала она. "Да, знаю". Элис начала выводить информацию из Австрии. Когда она или кто-то, кому она доверяла, отправлялся в поездку, они брали с собой свои сведения, а иногда она доверяла их письмам. Она не просто путешествовала по Франции; она выступала в нейтральной Швейцарии, в Италии под властью Оси, в оккупированной Польше. Куда бы она ни отправлялась, она говорила с важными людьми как Сирена. Но затем она ускользала под видом и находила других важных людей. Поначалу это было из любопытства: болезненная надежда, что она не одна. Но это стало чем-то большим. По мере того как разворачивалась игра доверия и подозрительности, ее новые контакты по праву относились с подозрением к худощавому молодому человеку, который сообщал им информацию, которую не имел права знать. Но когда они узнали ценность ее слов (в Польше она предупредила их о новом генерале, который намеревался прибыть в Варшаву на следующей неделе, чтобы подавить сопротивление в гетто), они начали доверять Ночной сове. Элис, в свою очередь, училась у них: как прятаться, как давать отпор. Каждый раз, когда она возвращалась в Вену, она обнаруживала, что сеть стала немного сильнее, научилась расти без нее. Иногда это пугало ее. Но, полагала она, каждый родитель удивляется росту своего ребенка.

***

Отрывок из служебной записки Департамента немецкой пропаганды «Отчет о ходе работы – Вена», 20 октября 1941 г. [перевод]

Воодушевление ходом войны благодаря нашим усилиям достигло наивысшей точки, хотя гестапо сообщило об актах вандализма, кражах и исчезновении беглецов, вероятно, при содействии сообщников. На свободе много преступников. Славный Рейх имеет врагов даже в сердце Вены, похоже. Но публичные выступления против Рейха сократились. Сержант Вильгельм считает, что поводов для беспокойства из-за сопротивления мало, и наша пропаганда настроит любого лояльного австрийца против предателей. Если наш бюджет будет увеличен в следующем месяце, мы ожидаем, что сможем вдохновить австрийцев на еще большую любовь и рвение к победе через кино, рекламу и музыку... ... ...кроме того, ГИДРА не связалась с нашим Департаментом до начала деятельности в стране, по этой причине мы подадим официальную жалобу...

***

Примерно в ноябре Элис поняла, что этого недостаточно. Она помогала людям, переправляла информацию и людей из страны, узнавала все больше и больше, втираясь в доверие к людям, которых ее дядя любил искать, но она по-прежнему понятия не имела, куда уходит её информация. Вере она доверяла, более или менее, но её контакты в других странах были куда более туманными. Элис была хороша в поиске информации. Но у неё была лишь односторонняя связь с неизвестно кем на другом конце. Элис не знала, чего хотят эти безликие генералы за морем. Ей нужно было сделать что-то большее. Когда она написала Вере об этом, используя не одноразовый шифр, а код, который они установили, чтобы их переписка выглядела как разговор о больном общем друге, ответ Веры был кратким. Я подумаю об этом. Элис, разочарованная уклончивостью и скрытностью Веры, с удовольствием сожгла это письмо.

***

В первое воскресенье декабря Элис сидела у камина в доме своего дяди, массируя ноги после долгого дня, когда она гонялась за слухом о еврейском мальчике, живущем на улице, чтобы избежать гестапо. Она нашла мальчика, ворующего объедки из мусорных баков за зоопарком Шёнбрунн, после долгих часов поисков. Мальчик, которого звали «Аль», был так худ, что казался призраком, и на его пальто была грязная жёлтая звезда. Он ей не доверял, но ей удалось найти свою подругу Лизль, чей отец был раввином, когда был жив. Лизль убедила мальчика пойти с ней домой. Завтра Элис намеревалась заняться получением документов для мальчика. Она взглянула в окно на темнеющее небо. Она была рада, что мальчик в тепле. С треском затихло мурлыканье оперетты по радио. Элис нахмурилась и подняла взгляд. Радиолампы были заменены неделю назад, может, техник что-то не так настроил? Но затем статичное молчание сменил четкий голос: «Приносим извинения за прерывание нашей обычной программы, — сказал немецкий диктор, — Только что поступило сообщение, что Японская империя совершила внезапное разрушительное нападение на Тихоокеанский флот США на Гавайях». Нога Элис с глухим стуком упала на пол. «…в две волны сотни японских самолетов бомбили и торпедировали американский флот в 7:48 утра по центральноевропейскому времени. По предварительным данным, четыре американских линкора затонули, а также множество других военно-морских судов, и число жертв исчисляется сотнями…» Элис не заметила, что её рот открылся, пока позади неё не раздался новый голос: «Это замечательно». Её рот захлопнулся, и она оглянулась через плечо, подняв брови. Это был её дядя, конечно; он подошел, одетый в халат, с сигаретой в зубах и блеском в глазах. Он положил руку ей на плечо. "Разве ты не видишь, Элис? Наши союзники одним ударом вывели американцев из строя и, возможно, наконец-то заставят трусов вступить в честный бой. Они так долго притворялись нейтральными." Он глубоко затянулся сигаретой и отнял руку от Элис. Она поерзла на стуле. "Это рождение истинной Германской империи. Наконец-то." Плечо Элис горело там, где он ее коснулся. Она тупо повернула голову обратно к радио. "...японские дипломаты еще не вручили официальное объявление войны Соединенным Штатам, хотя, несомненно, это вызовет вступление этой страны в славную войну-" Элис резко встала и вышла из комнаты. "Куда ты идешь?" – позвал ее дядя с язвительностью в голосе. "Я позвоню нашим друзьям, будем праздновать!" Она проигнорировала его. Как только дверь в ее спальню закрылась за ней, Элис села за туалетный столик, вытащила из ящика несколько листов бумаги и начала писать.

***

Отрывок из книги Гарри Тоача "Перл-Харбор и вступление Америки во Вторую мировую войну" (1998), стр. 44.

Нападение на Перл-Харбор застало немецких командиров врасплох, как и весь остальной мир. Но через четыре дня после Перл-Харбора и начала военных действий между США и Японией Германия объявила войну американцам. Это не было необходимо, поскольку благодаря союзу с Японией они уже технически находились в состоянии войны, но Гитлер на самом деле жаждал начать войну с Соединенными Штатами. Это может показаться странным, учитывая военную мощь Америки и тот факт, что Германия уже ожесточенно сражалась на Восточном фронте, но Америка была в поле зрения Гитлера еще до начала войны – некоторые могут утверждать, что с самого конца Первой мировой войны. Гитлер жаждал объявить войну американцам до того, как они объявят войну Германии, как объяснил один из его министров: "Великая держава не позволяет объявлять себе войну; она объявляет войну другим". Какими бы ни были причины Гитлера, формальное объявление войны Германией Соединенным Штатам стало большим облегчением для британского премьер-министра Черчилля, который опасался, что Америка направит свои силы только на Тихий океан, а не в Европу. Но война была объявлена, и американцы отправятся в Европу. В одночасье весь ход войны изменился.

***

Три недели спустя Стив, запыхавшись, поднялся по лестнице в свою квартиру, долго возился с ключами, прежде чем открыть дверь, и рухнул внутрь, запутавшись в пальто, шарфе и сумке. Он стряхнул с себя все это и направился прямо к столу, где лежал нож для вскрытия писем. Щеки горели от мороза, а пальцы сжимали толстый конверт с обратным адресом из Лиссабона. Он только успел вскрыть свежеполученный конверт, как услышал глухой стук в дверь. Письмо от Элис выскользнуло на стол. Еще стук. Стив перевел взгляд с того, что он мог разглядеть в плавном почерке Элис, на дверь, и снова обратно. Со вздохом он отвернулся и пошел к двери. Он резко распахнул ее, и перед ним предстало взъерошенное лицо и растрепанные волосы Баки. «Бак», — удивленно сказал он, — «Я думал, ты уже уехал». «Мой поезд через час, приятель, не так уж спеши от меня избавиться». Баки пригладил волосы. «Ты получил письмо от Элис?» Стив моргнул. «Да, только что вернулся домой и нашел его в почте. Я как раз читаю». Баки сунул руку в карман, достал сложенный лист бумаги и помахал им перед ним. «Ну, если твое похоже на мое…» — он выдохнул. — «Она не шутит». Брови Стива поднялись, и, не говоря ни слова, он жестом пригласил Баки войти. Баки прошел за ним, приподняв бровь при виде кучи пальто, шарфа и сумки в прихожей, затем плюхнулся в кресло за столом. «Давай, читай быстрее», — поторопил он. «Читаю, читаю». Стив схватил письмо Элис.

***

7 декабря 1941 года Вена Дорогой Стив, Только что услышала новости о нападении на Гавайи. Еще раннее утро, но никто не делает вид, что США не вступят в войну сейчас. И если они пойдут войной против Японии, они пойдут войной против Германии. Я знаю, ты попытаешься записаться. Я не знаю, как быстро развиваются события, но прежде чем ты куда-нибудь отправишься, я хочу убедиться, что ты поймешь некоторые вещи, если тебя отправят в Европу. Кое-что из этого будет применимо, если тебя отправят на Тихий океан. Держи голову низко. В буквальном и в переносном смысле. Если тебя схватят, не сопротивляйся и не дерзи. Тебя без колебаний убьют. Тренируйся изо всех сил, чтобы иметь необходимые навыки, когда окажешься здесь. Всегда держи при себе противогаз. Женевская конвенция могла запретить химическое оружие, но здесь эти правила ничего не значат. Немецкая армия не полагается исключительно на тщательное планирование атаки заранее – они корректируют, адаптируются и поэтому готовы ко всему. Ты тоже должен быть готов ко всему. Не недооценивай их. Если окажешься в одиночестве без своего подразделения, сними форму. Они без раздумий стреляют по форме, и я слышала слишком много историй от солдат, хвастающихся тем, как они подстрелили потерявшихся бойцов. Уверена, ты уже слышал термин "блицкриг". Это означает "молниеносная война". Они обрушатся на тебя всем, что у них есть – пехотой, танками, люфтваффе – стремительным ударом, который отбросит тебя так быстро, что ты будешь дезориентирован. Будь к этому готов. Насколько я знаю, лучшая защита – не быть там, где они тебя ожидают. Они вкладывают средства в науку и технологии для этой войны. Не думай, что знаешь, с каким оружием столкнешься, потому что это может быть нечто невиданное в мире. Немцы ведут войну на уничтожение, что означает, что они стремятся к победе, полностью ликвидировав противостоящую армию. Это значит – тебя. Не жди пощады. Содержи свое снаряжение в чистоте и исправности. Заботься о нем прежде, чем есть, даже. Это сохранит тебе жизнь дольше, чем еда. Никогда полностью не доверяй местным жителям, где бы ты ни находился. В каждой стране есть местные информаторы, и они без колебаний продадут тебя за буханку хлеба или немного безопасности для своей семьи. Выучи немецкий. Если не помнишь, чему я тебя учила, возьми разговорник. Знание фразы "не стреляйте" может спасти тебе жизнь. (nicht schießen) Если окажешься на фронте, куда бы тебя ни послали… скажи всем, кому сможешь, чтобы убирались. Я имею в виду людей, которые там живут. Оставаться на месте для них небезопасно, особенно если они евреи. Скажи им, чтобы уходили как можно дальше. Я пишу все это в панике в своей комнате, уверена, что могла бы дать еще много советов, но больше ничего не приходит в голову. Я… Хотела бы я, чтобы это было письмо, убеждающее тебя не записываться в армию. Хотела бы я иметь такую возможность. Когда мы росли, я больше всего хотела, чтобы ты стал солдатом, как твой отец. И сама я тоже хотела этого почти каждый день. Но я выросла, Стив, и увидела, что такое война. Я не хочу, чтобы ты был к этому причастен. И в то же время я понимаю, что эту войну необходимо вести. Думаю, я испытываю облегчение от того, что США вступят в нее. Что это говорит обо мне? Я рада, что американские солдаты придут сюда сражаться с нацистами и, неизбежно, погибнут за это дело. Потому что это дает нам шанс. Но потом я вижу твое лицо и лицо Баки в этих мундирах. Я вижу лицо Финна Нери, наших учителей из школы, и, возможно, даже Тома, если эта война затянется. Мне не следовало этого писать. Я должна идти. Пожалуйста, Стив, будь в безопасности. Будь осторожен. Ради меня. Твоя, Элис.

***

Стив глубоко вздохнул, дочитав письмо, и положил его обратно на стол. Он опустился на стул напротив Баки. В тот момент, когда Элис услышала о Перл-Харборе, первой ее мыслью был он. Первой мыслью Стива была она. Он был на уроке рисования на Таймс-сквер с Баки, и новость прокатилась по комнате, как землетрясение. Учитель сказал, что мы идем на войну, и Стив представил себе безликих солдат, марширующих в Вену. Его желудок скрутило. «Судя по выражению твоего лица, — сказал Баки, — я предполагаю, что твое письмо было примерно таким же, как мое. Думаю… наверное, лучше знать, чем не знать?» Стив посмотрел на лицо друга и увидел там беспокойство. «Что ты ей напишешь в ответ?» Баки пожал плечами. «Думаю, я скажу ей, что записался». Баки и Стив пошли в один и тот же пункт набора. Баки получил похлопывание по плечу и подробности о своей подготовке, включая билет на поезд. Поезд, на который он должен был сесть через… пятьдесят минут. Стив получил сочувствующий взгляд и красную печать 4F на своей анкете. Стив провел пальцем по словам Элис. «Я больше всего хотела, чтобы ты стал солдатом, как твой отец». Его челюсть сжалась, и он подавил укол ревности, который почувствовал по отношению к Баки. «Видимо, тебе не о чем беспокоиться, Элис». Он глубоко вздохнул и снова посмотрел на Баки, который был погружен в свои мысли. «И, — продолжил Баки, — я скажу ей, что приму её совет». Он провёл рукой по волосам. «Похоже, она знает, о чём говорит». «И правда, — пробормотал Стив. У него в животе было какое-то неспокойное, тревожное чувство. Скажи всем, кого можешь, чтобы убирались. Скажи им, чтобы убирались как можно дальше. Она что-то скрывала от него. Стив встряхнулся и отложил письмо. «Давай, рядовой, — сказал он более лёгким тоном. — Пойдём за твоими вещами, и я провожу тебя до вокзала. Я должен сам увидеть, как ты уезжаешь из Бруклина, иначе не поверю». «Без меня здесь будет тоска смертная», — сказал Баки с драматическим вздохом, поднимаясь. «Не будет», — согласился Стив. «Наконец-то мир и покой». Они вывалились из входной двери, голова Стива была зажата под рукой Баки, они боролись друг с другом, пока пожилая соседка Стива не высунула голову из двери и не рявкнула: «Прекратите, мальчишки, вы уже стары для этого!» Они покорно опустили головы и спустились вниз.

***

Элис и её дядя не ладили. Никогда не ладили. Но за шесть лет, что она жила с ним, Элис узнала его очень хорошо. Поэтому она знала, что если она даст ровно два намёка о своей обеспокоенности поездками за границу из-за сопротивления, и оставит его газету открытой однажды утром на статье об убийстве нацистского коллаборациониста в Польше, он пригласит одного из своих друзей-офицеров из СС на чай. Когда наступил день визита, Элис сидела в своём домашнем платье в гостиной с дядей и оберфюрером СС [Старшим руководителем] Вены, её пальцы нежно касались чайной чашки, а выражение лица было скучающим. Несколько минут мужчины говорили о вещах, которые Элис искренне не волновали: спорт, вероятность хорошего сезона рыбалки этой весной. Они вместе смеялись над тем, как их тела, казалось, разваливаются, когда им исполнилось пятьдесят. Наконец, дядя Элис откинулся назад и сказал: «Фридрих… Я немного обеспокоен тем, насколько безопасно путешествовать в наши дни». Каштановолосый офицер СС склонил голову. «Что вы имеете в виду? Вы беспокоитесь об англо-американских самолётах?» «Не столько, я имею в виду сопротивление в таких странах, как Франция и Польша. Похоже, по мере развития войны они становятся только опаснее». Её дядя откинулся назад и погладил челюсть. «Мы часто путешествуем, знаете ли». Фридрих махнул рукой. «Вам больше не стоит о них беспокоиться, мы принимаем более строгие меры.» "Например?" - спросил ее дядя, нахмурившись. Элис почти почувствовала благодарность к нему за то, что он предвосхитил вопросы, которые ей самой хотелось задать. Фридрих наклонился вперед. "Это называется указ 'Ночь и туман' – больше никакой траты времени и жизней на затяжные судебные процессы и взятие заложников для подавления террористических групп. Мы можем заключить их под стражу без всякой судебной волокиты". Он ободряюще улыбнулся ее дяде. "С этого месяца любой, кто ставит под угрозу безопасность Германии, просто" – он щелкнул пальцами – "исчезнет". Дядя Элис тяжело вздохнул. "Ну. Это облегчение". Он посмотрел на нее. "Слышишь, Элис? Значит, мы все-таки будем в безопасности в поездке". Элис внимательно просматривала журнал на журнальном столике, но когда дядя назвал ее по имени, она подняла глаза с рассеянной улыбкой. "О? Это отличная новость". Она снова уткнулась в журнал, пока мужчины начали обсуждать новое нормирование в Венеции. Никто из них не заметил, как дрожат ее пальцы, когда она потянулась, чтобы перевернуть страницу.

***

Элис не стала сообщать новость всем, кого видела, как ей хотелось бы, но позволила информации просочиться в сеть, подобно нефтяному пятну, растекающемуся по воде. Арест больше не грозит. Любой, кто причастен к любой форме сопротивления – контрабанде, обману, деятельности беглецов – будет убит. Без суда и присяжных. Вы исчезнете в ночи и тумане. Если вы хотите уйти сейчас, уходите. Никто вас не осудит. Элис потеряла одного-двух связных, но, казалось, большинство людей уже знали о последствиях. Что касается ее самой, Элис позволила себе на мгновение испугаться: у нее не было иллюзий, что ее статус обеспечит ей безопасность, если СС узнают, чем она занималась. Она задавалась вопросом, как бы она себя чувствовала, если бы цепи сомкнулись на ее запястьях. Она задавалась вопросом, о чем бы она думала, оказавшись в одном из тех переполненных, пропитанных страхом поездов, направляющихся на восток. Стоило ли оно того. Элис стряхнула с себя страх за себя и вернулась к работе. Сестра Хьюго, Мари, должна была посетить Париж в середине месяца, поэтому Элис поручила ей передать информацию об указе "Ночь и туман" Вере, поскольку она подозревала, что указ был специально направлен против французского сопротивления. За четыре дня до Рождества немецкие газеты трубили о победе: Жак Артюи, ветеран Первой мировой войны, был арестован в Париже по подозрению в организации сопротивления. Элис прочитала заголовок и почувствовала неприятный привкус во рту, но не придала этому значения, пока Мари не вернулась из Парижа с широко раскрытыми глазами и приглушенным голосом. «Артюи был главой OCM», — сказала она Элис, когда они встретились в глубине затемненного кинотеатра. Элис напряглась на своем месте, но не повернулась к Мари лицом. «Гестапо давно следило за ним, но в конце концов схватили. Ты была права, Элис — у него не будет суда. Никто ничего о нем не слышал с момента ареста». Элис смотрела, как на экране разворачивается черно-белая драма. «А OCM?» — пробормотала она. «У них уже новый лидер. Я слышала, он раньше был полковником в армии». «Не говори мне больше ничего о нем», — предупредила Элис. Хотя она была рада это слышать; с армейскими связями новый глава OCM, вероятно, имел контакты со Свободной Францией в Британии. «Мы в безопасности? Что Артюи знал о нас?» Она была уверена, что он очень надежный человек, но она не доверяла никому под пытками. Мари покачала головой. «Вера сказала, что он прятался в провинции, когда встретила тебя, и она никогда не говорила ему ничего конкретного, когда он вернулся. Она говорит, что мы в порядке». Мари покосилась в сторону. «Она сказала, что хочет поговорить с тобой еще раз. Передала мне это для тебя…» Мари наклонилась вперед и с тихим вздохом дискомфорта вытащила маленькое письмо из-за пояса юбки. Элис взяла письмо с кривой усмешкой и быстро взглянула на него. Шифр — она и не ожидала другого. «Спасибо». Она откинулась на спинку кресла и подперла подбородок рукой. «Думаю, нам лучше досмотреть этот фильм». Мари рассмеялась в темноте. «Он не очень хороший». Это был какой-то пропагандистский фильм о германском герое на фронте. Сейчас он доблестно сражался с трусливым рядовым американской армии. «Нет», — вздохнула Элис. «Нет, не очень».

***

Отрывок из «Декрета «Ночь и туман»», Энциклопедия Холокоста

«Декрет «Ночь и туман»» был направлен против лиц на оккупированных территориях, занимавшихся деятельностью, направленной на подрыв безопасности немецких войск. После захвата их должны были доставить в Германию «ночью и туманом» для суда специальными трибуналами. Это обходило военные процедуры и различные конвенции, регулирующие обращение с военнопленными. После ареста, допросов и, зачастую, пыток узники "Ночи и тумана" могли предстать перед особыми судами (Sondergerichte), которые выносили смертные приговоры и приговоры к тюремному заключению. После оправдания или отбытия наказания немецкие власти часто переводили этих заключенных напрямую в концентрационные лагеря, как правило, в Гросс-Розен и Нацвейлер-Штрутгоф. После регистрации в концентрационном лагере узники "Nacht und Nebel" ("Ночь и туман") носили на униформе куртки с аббревиатурой "N.N.", чтобы явно обозначить свой статус. Смертность среди узников "N.N." была очень высокой.

***

Рождество, 1941 год Элис всегда первой просыпалась в рождественские утра, когда жила в Бруклине. Ей нравилось пробираться по дому к небольшой кучке подарков, которые за ночь появлялись перед ветхим старым обогревателем, и трясти свой собственный подарок, чтобы узнать, что это, прежде чем кто-нибудь другой проснется. Она потеряла всякое предвкушение этого дня после переезда в Австрию. Поэтому она не проснулась по собственной воле в тишине, предшествовавшей появлению солнца над горизонтом. Вместо этого она проснулась от пронзительного крика Джулии. Глаза Элис распахнулись, когда крик горничной сменился тишиной, за которой последовали тяжелые шаги. Она посмотрела на балдахин своей кровати и подумала: меня нашли. Она закрыла глаза, сдерживая горький колодец слез. Если бы только у меня было больше времени, подумала она, я могла бы сбежать. Уехать из Австрии, как я помогла сделать это другим. Ее кулаки сжались в простынях. Она хотела как-то извиниться перед Стивом, Баки и своим братом. Но когда дверь ее комнаты распахнулась, это был не солдат СС в тяжелых сапогах. Только Джулия, ее потрясенное лицо блестело от слез. Ее грудь вздымалась. Элис медленно села. "Госпожа", - выдохнула Джулия. Ее брови нахмурились, когда она посмотрела на растрепанное сном лицо Элис. "Что случилось, Джулия?" Элис выбралась из постели и подошла к своей убитой горем горничной. Она положила руку ей на плечо. "Госпожа, мне так… так жаль". Она покачала головой и снова заплакала. Элис нахмурилась. "Ваш дядя… он… скончался". Рука Элис на плече Джулии застыла. Джулия закрыла лицо руками и горько заплакала. "Мне так жаль", - всхлипывала она. Через несколько мгновений Элис моргнула и выглянула в открытую дверь, увидев слугу, разговаривающего по телефону. "Нужен доктор", - прочитала она по губам, - "...смерть ночью... тело холодное". Элис моргнула еще раз, и слезы покатились по ее щекам. Джулия в этот момент выглянула из-за рук и, увидев это, обняла свою госпожу. Элис позволила себе плакать и быть утешенной. Но это была не скорбь.

~ Визиты смерти ~

Элис едва успевала думать весь оставшийся день и следующий, настолько была занята оформлением документов для морга, организацией похорон и приемом посетителей, выражавших соболезнования. "Бедняжка", - услышала она шепот знакомой ее дяди с киностудии мужу, когда они уходили. "Она в шоке". Элис сидела с адвокатами своего дяди и тупо смотрела на финансовые документы. Она стала независимо богатой благодаря своему дяде с тех пор, как стала Сиреной, но удивление охватило ее, когда она увидела, что он оставил ей почти все: дом, машины, деньги. Она предположила, что у него больше никого не было. Элис не спала той ночью. Некоторые домохозяйки из района взяли на себя труд приготовить ей рождественский ужин и оставались с ней до позднего вечера, угощая чаем и вином. Элис плакала еще, потому что казалось невежливым не делать этого, а женщины суетились и промокали ее глаза платками. Когда они наконец ушли, Элис не вернулась в свою холодную, неубранную постель. Она бродила по пустым комнатам дома своего дяди и смотрела в темные окна на ночное небо. Наконец, она устроилась в кресле у камина в столовой, в кресле своего дяди. Она сидела посреди всего его великолепия, сложив руки на коленях и с сухими глазами, ожидая восхода солнца. На следующий день суета приготовлений продолжалась. В середине дня, когда похоронный директор уехал, оставив Элис, к счастью, одну, она вздохнула и включила радио на мгновение, потирая саднившие глаза. Бросив украдкой взгляд по сторонам, хотя и знала, что все слуги ушли на весь день, Элис настроилась на один из дальних британских каналов, о которых знала. Сегодня она не могла выносить резкую немецкую пропаганду. Ей хотелось утешительных звуков английской речи. Когда треск помех сменился мягким голосом британского радиоведущего, Элис закрыла глаза и улыбнулась, еще даже не поняв слов. «...похоже, лидеры двух стран провели Рождество вместе, обсуждая стратегию войны, а сегодня днем Черчилль выступил с вдохновляющей речью перед Конгрессом». «Что?» — произнесла Элис в пустоте дома. Она увеличила громкость радио. «Чуть позже полудня в Капитолии США британский премьер-министр Уинстон Черчилль присутствовал на совместном заседании Конгресса после почти недельного пребывания в стране, посвященного координации военной стратегии. Сейчас мы полностью проиграем его выступление». Элис вцепилась в каминную полку широко раскрытыми глазами. Через мгновение ее глаза расширились еще больше, когда отчетливый, четкий голос самого Уинстона Черчилля зазвучал в гостиной ее дяди — ее гостиной. Первую половину речи Элис слушала тупо, пытаясь понять, почему она так растеряна от мысли о британском премьер-министре, выступающем в столице страны. Черчилль говорил о своей благодарности США, своей любви к демократии, своем восхищении американским духом, своих мыслях о войне. «Почти двадцать лет, — сказал Черчилль, пока Алиса сжимала каминную полку, — молодежь Британии и Америки учили, что война — это зло, что правда, и что она никогда больше не повторится, что оказалось ложью. Почти двадцать лет молодежь Германии, Японии и Италии учили, что агрессивная война — это благороднейший долг гражданина, и что ее следует начинать, как только будут созданы необходимые вооружения и организации». Элис сжала челюсти и слушала, как британский премьер-министр излагал факты о войне и наступлениях, предпринятых в Европе, Африке и на Тихом океане. Осознание масштаба происходящего заставило ее сердце забиться быстрее. «Соединенные Штаты, объединенные как никогда прежде, обнажили меч за свободу и отбросили ножны. Все эти грандиозные события вновь вселили надежду в сердца порабощенных народов Европы. Они навсегда отказались от постыдного искушения смириться с волей завоевателя. Надежда вернулась в сердца десятков миллионов мужчин и женщин, и вместе с этой надеждой горит пламя гнева против жестокого, коррумпированного захватчика». У Элис закололо кожу головы почти до боли, дрожь пробежала по позвоночнику, и тело покрылось мурашками, словно ее ударило током. В ушах шумело от ударов сердца. «Если позволите мне использовать другие слова, — сказал Черчилль тоном человека, подводящего итог, — я скажу, что поистине слеп тот, кто не видит, что здесь, внизу, осуществляется некая великая цель и замысел, верными слугами которого нам выпала честь быть. Нам не дано заглянуть в тайны будущего. Тем не менее, я заявляю о своей надежде и вере, незыблемой и непоколебимой, что в грядущие дни британский и американский народы, ради собственной безопасности и блага всех, пойдут вместе в величии, справедливости и мире». Тинный, оглушительный аплодисмент заполнил гостиную Элис, и она с дрожью выключила радио. Все ее тело сотрясалось, будто это она сама выступала перед Конгрессом, а не Черчилль. Она слышала подобные слова с начала войны год назад. Но что-то в том, чтобы услышать их сегодня, прямо из США, зажгло глубоко в ее груди. До этого момента война была лишь тем, что она видела. Но слова Черчилля ясно дали понять, что от нее истекает кровью целый мир. И вот она здесь, устраивает похороны дяди, ничего не делая, чтобы это остановить. Стук в дверь разнесся по гостиной. Элис всхлипнула, вытерла глаза, хотя они были сухими, и, немного переведя дух, пошла открывать последнюю волну соболезнующих гостей.

***

Ее дядю похоронили в День Нового года. Церковь была переполнена, несмотря на праздники: там присутствовали представители всех ветвей власти, высшие круги австрийской и немецкой музыкальной индустрии, светская элита и несколько дальних родственников. Элис сидела одна в первом ряду и смахивала слезы носовым платком, пока каждый выступающий говорил о преданности ее дяди музыке, его поддержке национального дела, его страсти и моральной стойкости. Когда они вышли наружу к заранее вырытой могиле, Элис вспомнила похороны своей матери. Был такой же зимний, снежный день. На похоронах ее мамы было не так много людей. Элис стояла и смотрела, как мужчины опускают гроб ее дяди в могилу. Она шагнула вперед, взяла лопату и бросила первую горсть холодной земли, затем отошла, чтобы дать остальным закончить работу. Она стояла и наблюдала, как земля постепенно поглощает его. На его надгробии было написано: Йозеф Хубер. Любимый пионер. Элис так пристально смотрела на слова, что глаза обожгло, и они наполнились слезами. Она продолжала смотреть, стоя молча в своем длинном темном пальто, пока один за другим все, кто пришел на похороны, не вернулись в церковь. На улице было слишком холодно, чтобы долго выражать свое почтение. Даже священник, грустно улыбнувшись Элис, вернулся внутрь. Оставшись одна у могилы, Элис выдохнула облачко пара и смотрела, как оно поднимается в свежий, чистый воздух и исчезает. Она снова посмотрела на надгробие дяди. "Именно это", - сказала она пустому воздуху, - "Или я бы тебя убила, дядя". Слова были острыми, как нож. Элис подняла подбородок. "Я бы убила". Она уставилась на землю, желая заглянуть в безразличные темные глаза дяди. "Не потому, что ты презирал мою мать, или потому, что ты вырвал меня из рук моей единственной оставшейся семьи в мире, или потому, что ты сделал мою жизнь здесь сущим кошмаром. Даже не потому, что ты трус, готовый растоптать слабых, чтобы стать сильнее". Она глубоко вдохнула, отчего легкие обожгло. "Я бы убила тебя, потому что ты мешал мне". С этими словами она повернулась и пошла обратно к церкви. Она знала, что никогда не вернется сюда.

***

Элис вернулась домой и узнала, что почти тридцать стран союзников подписали альянс под названием Декларация Объединенных Наций. Новость вызвала у Элис дрожь, пробежавшую по затылку – теперь у них был единый фронт. Наконец-то Элис знала, как ответить на письмо Веры.

***

Первым делом, став наследницей, она уволила слуг своего дяди. Ей было неловко, что они остались без работы, но она больше не могла позволить им наблюдать за ней. Джулия, казалось, ничуть не удивилась и даже обняла Элис на прощание. Элис размышляла, что бы сказала Джулия, если бы знала, чем Элис занималась все эти годы. Они никогда не ладили, но Джулия всегда смотрела на Элис с чем-то, что было не совсем страхом и не совсем уважением, но граничило с обоими чувствами. Вторым шагом Элис как наследницы стало укрепление связей ее дяди в музыкальной индустрии и правительстве. Когда-то она мечтала избавиться от всего этого, но теперь приглашала их на чай, сочувствовала им в связи с потерей дяди и таким образом сближалась с ними. Вместо того чтобы слушать и распространять слухи, Элис пустила в ход свой собственный: она была глубоко опечалена внезапной смертью дяди. Его потеря потрясла ее до глубины души. Она подумывала взять перерыв в светской жизни, чтобы прийти в себя. Ее знакомые из музыкальной индустрии были недовольны, как и пропагандистский отдел Геббельса, но, казалось, все все понимали. Одновременно Элис разведала обстановку в своей сети. Не для получения конкретной информации, а чтобы проверить ее работоспособность. Чтобы увидеть, насколько она выросла. Она провела два дня с Хьюго, давая ему указания и предупреждения. По истечении двух дней она была уверена, что сеть стала достаточно сильной, чтобы просуществовать без нее, по крайней мере, какое-то время. Это было странное ощущение: месяцами она чувствовала, что несет эту странную, тайную ответственность на спине, как панцирь черепахи – бремя и щит. Но теперь он нес себя сам. Другие организовывали доставку продовольствия, передавали информацию связным на чердаках и в поездах, направлявшихся во Францию и Польшу, подбрасывали ложные слухи полиции. Хьюго начал выпускать собственные коды. Однажды утром, до того, как солнце взошло над раскинувшимися зданиями Вены, Элис вышла из дома своего дяди с чемоданом в руке и тяжелым пальто на плечах. Она завела единственную машину дяди, которую не продала, и выехала из города. В Линце она оставила машину у друга и села на поезд, направлявшийся на запад. Она оставила позади своих друзей и людей, находившихся под ее защитой. Ее сердце забилось чаще, но она знала, что они смогут обойтись без нее, по крайней мере, какое-то время. Вера удивленно посмотрела, когда Элис появилась на ее пороге в Париже в тот день, хотя удивление длилось лишь мгновение. Они просидели вместе три часа, обсуждая планы, документы и контакты. «Ты уверена в этом?» — спросила Вера, когда встала, чтобы уйти. Элис встретилась с ней взглядом и кивнула. «Я уверена. Нам это нужно». Вера провела рукой по своим густым темным волосам и вздохнула. «Я с тобой не спорю. Но это подвергнет тебя гораздо большей опасности, Мозер. Надеюсь, ты это осознаешь». Элис сплела пальцы. «Даже если это приведет к тому, что немцы распространятся по всему миру, а я буду умирать с голоду в каком-нибудь лагере на востоке…» — ее твердые глаза на мгновение дрогнули, и Вера вздохнула. «Я захочу знать, даже тогда, что сделала все, что могла. Потому что если я этого не сделаю, то ничем не буду отличаться от тех, кто вывесил нацистский флаг перед своим домом и салютует, когда мимо марширует фюрер». Вера склонила голову. «Тогда я с радостью присоединюсь к тебе в этом лагере, Мозер». Она подняла глаза стальным взглядом. «Приготовься. Тебе придется скоро уехать». На следующую день, в полночь, Элис сидела на корме крошечной деревянной лодки, пока двое мужчин с грубыми чертами лица управляли ею по морю. Ее дорожный сундук был поджат под ноги. Элис едва видела пляж безымянного французского прибрежного городка, который она оставила позади, когда Вера, одна на лунном песке, подняла руку. Ледяной ветер дул с темной воды и заставлял Элис дрожать. Вера растворилась в ночи. Через десять минут гребная лодка стукнулась о борт большего парома. Бледные лица скользнули вниз, когда Элис дрожа поднималась по веревочной лестнице. "Добро пожаловать на борт, молодой человек", - сказал мужчина, чья фуражка и манера держаться выдавали в нем капитана. Он говорил по-английски с шотландским акцентом. Элис приподняла свою фуражку, стараясь не сбить прическу. "Благодарю вас за приглашение". Она нарочито добавила к своему акценту легкий французский напев. "Твоя койка внизу, располагайся, и мы скоро отправимся. Нужно уходить из этих вод, мы знаем, где мины, но оставаться здесь небезопасно". Элис кивнула, но не пошла вниз. Пока матросы тихо поднимали шлюпку и запускали двигатель на минимальной мощности, чтобы отойти от французского побережья, она подошла к носу корабля. Корабль шел на запад, прочь от истерзанных войной берегов Европы и от всего, что Элис знала последние шесть лет. Ее чемодан казался тяжелым в руках. Она посмотрела в ожидающую темноту и почувствовала, как ветер шепчет ей в лицо.