Сирена

Отрывок из статьи «Музыка во время войны: истории десяти выдающихся жизней» Холли Блэквуд, 1989 г.

Сирена ушла из общественной жизни после смерти своего дяди в конце 1941 года. Резко сократилось количество упоминаний о ней в австрийских и немецких газетах, за исключением обсуждений ее прежней музыки и в некрологах Йозефа Хубера. В то время, а также в последующих анализах ее жизни, некоторые предполагали, что она скатилась к злоупотреблению психоактивными веществами (данные разнятся между алкоголем и опиатами), что привело к ее помещению в медицинский центр в австрийской или французской сельской местности. Один репортер, будучи полностью уверенным, утверждал, что видел, как Сирена пела в притоне с плохой репутацией за пределами Линца. Общий консенсус того времени, казалось, заключался в том, что певица стала затворницей. Это не было редкостью в середине войны, когда многие артисты исчезали из поля зрения общественности по множеству причин. Сирена стала бы еще одной жертвой в череде несчастливых случаев угасания музыкальных талантов. Многие, вероятно, ожидали, что она никогда не вернется.

***

Январь 1942 г. Причал пассажирского терминала Нью-Йорка пах точно так же, как помнила его Элис: морская соль, выхлопные газы и гниющая рыба. Этот запах заставил ее улыбнуться. Она помнила, как посещала это место во время его строительства, когда Баки работал тут чернорабочим. Пару раз они со Стивом приезжали сюда на поезде с коробкой еды для Баки, и они втроем сидели на волнорезе, глядя на гавань, любуясь отражением Нью-Йорка в Гудзоне и морщась от запахов, доносившихся с воды. Семь лет спустя Элис стояла одна на причале и смотрела на сверкающие башни Манхэттена. Она медленно повернулась, держа в руках свой чемодан, пока не заметила Бруклинский мост, перекинувшийся через Ист-Ривер. Бруклин был тусклой и далекой дымкой по ту сторону воды, а шумная верфь была размытым вихрем активности. Элис глубоко вздохнула. Она не так представляла себе возвращение. Она столько раз мечтала об этом моменте: она сойдет с пассажирского корабля и увидит перед собой три сияющие фигуры: Тома, Баки и Стива. Она посмотрела вниз по причалу, но он уже опустел, ее спутники спешили попасть в город и оказаться подальше от доков. Никто не ждал Элис. "У вас проблема, мисс?" Элис оглянулась через плечо и увидела одного из портовых рабочих, который смотрел на нее, наматывая толстую, скользкую веревку на кнехт. Его бровь вопросительно изогнулась. "Нет", - ответила Элис с нью-йоркским акцентом. Она подняла свой чемодан и тонко улыбнулась мужчине. "Все в порядке". Она подняла подбородок и решительно зашагала по пирсу в сторону Нью-Йорка.

***

Оказалось, что Вера согласилась с Элис, когда та сказала, что нужно делать больше, чем просто передавать информацию по мутному одностороннему каналу. Вера уже несколько месяцев, втайне от Элис, связывалась со своими контактами и незадолго до Рождества получила ответное сообщение. Один из контактов OCM за океаном с некоторым интересом ответил от имени организации под названием "СНР". Элис ничего не знала об этой организации, кроме их аббревиатуры, и того, что они предложили (через Веру) встретиться с Элис (которую представили лишь как "заинтересованную сторону из Австрии"), чтобы обсудить "сотрудничество". Элис собрала свои вещи и села на нелегальный паром через Атлантику, полагаясь на эти расплывчатые сообщения и всю свою надежду. Она могла бы обратиться к британцам; она знала о Британском Управлении специальных операций, которое отправляло агентов во Францию, но что-то внутри нее влекло к таинственному предложению из Нью-Йорка. Хотя бы ради того, чтобы увидеть город еще раз. Никто, кроме Веры и таинственной организации в Нью-Йорке, не знал, куда отправилась Элис. Никто в Австрии не знал ничего, кроме того, что она "берет личный отпуск для скорби", а Хьюго знал лишь то, что она преследует какую-то идею и скоро вернется. Вся ее сеть знала только то, что Ночная сова замолчала. Элис не писала Стиву, Баки или своему брату о своих планах. Насколько им было известно, она все еще находилась в Вене. Было слишком опасно излагать свои планы на бумаге, даже через лиссабонский канал. Во время путешествия на корабле она мучилась, размышляя, что делать. Казалось жестоким вновь появиться в их жизни, только чтобы снова уехать на войну, кто знает, как скоро. Она не смогла бы им ничего рассказать. Стоя на палубе корабля и наблюдая за бушующими волнами, Элис сказала себе, что ее брат и парни никогда не должны узнать, что она в Нью-Йорке. "Это работа", - сказала она себе. "Ты только подвергнешь их опасности, если они узнают, что ты в городе". Стоя на обочине оживленной улицы Адской Кухни с протянутой рукой, Элис еще раз глубоко вдохнула нью-йоркский воздух и почувствовала тревогу, когда в уголках ее глаз появились слезы. Дело было не только в том, что она вернулась в Нью–Йорк, почти поверив, что никогда не вернется, - впервые за многие годы никто не знал, кто она такая. Никто не знал, где она находится. Она могла делать все, что ей заблагорассудится, и это не подвергало бы ни ее, ни кого-либо другого риску смерти. У нее было такое чувство, будто она выбралась из-под тяжелого груза, который опасно раскачивался, угрожая упасть и раздавить ее в любой момент. Это было похоже на выход на солнечный свет. К обочине с визгом подъехало такси, и она села в него. «Куда едем, милая?» окликнул ее водитель с бодрым голосом. «В Бруклин,» пробормотала Элис, пытаясь сдержать слезы (и раздражение от того, что ее назвали милой). «Куда именно в Бруклине?» Ей так хотелось дать ему свой старый адрес. Семья Маттиаса по-прежнему владела ателье, но квартира над ним была сдана много лет назад. Она отогнала эту мысль. «В отель. В любой отель.» «Договорились.» Водитель нажал на педаль газа, и Элис откинулась на подголовник, пока ее везли по направлению к Бруклину.

***

Корабль быстро пересек Атлантику, и встреча Элис с человеком, с которым она общалась, была назначена только через два дня. Она забронировала номер в отеле, распаковала свои вещи (несколько нарядов, письма и пластинки, которые она выкопала в саду за домом своего дяди, и деньги), а затем присела на край кровати. Ее отель был среднего класса, лучше, чем где-либо, где она жила до Австрии, с зеленым покрывалом, мебелью из темного дерева, электрическим отоплением и видом на улицу внизу. У них даже был посыльный, который помог ей отнести наверх чемодан. Элис медленно поднялась на ноги и выглянула в окно. Бруклин не изменился. Машины сновали взад и вперед по улице, уворачиваясь от дребезжащего браунсвилльского троллейбуса, а на тротуарах толпились люди: молодые женщины в нарядных юбках и шляпках, группы детей, шнырявших по углам, встревоженные семьи, пожилые женщины, кашлявшие в носовые платки. Ранний январский холод не помешал этим людям заняться своими делами. Единственным отличием было количество мужчин и женщин в военной форме - в основном военно-морского флота, благодаря расположенной неподалеку верфи. Элис почувствовала что-то странное в сердце, когда увидела английские надписи на вывесках и рекламных щитах вдоль улицы. Она прижала ладонь к холодному стеклу. Оно задрожало под её рукой, когда мимо проехал трамвай. Она едва слышала приглушённые звуки снаружи: рев моторов, смех детей. Что делать два дня? Элис отвернулась от окна и оглядела свою гостиничную комнату. Здесь не было ничего, кроме старых писем от Стива, Баки и Тома, и её сердце не было достаточно сильным, чтобы перечитывать их сейчас. Элис провела руками по волосам. Концепция свободного времени была для неё неестественной. Если бы это была Вена, она бы вышла, чтобы быть полезной, или занялась бы созданием нового шифра, или позвонила бы контактам за информацией или чтобы пригласить их на вечеринку. У неё всегда было что-то на уме. Но сейчас ей оставалось только ждать назначенной встречи с контактом из СНР через два дня. Она обернулась и взглянула в окно, заметив пятерых детей, которые гонялись друг за другом по тротуару, прежде чем скрыться в переулке. Элис точно знала, куда ведёт тот переулок. Она знала, что когда-то там стояла большая мусорная корзина, в которую магазин электроники выбрасывал свои непродаваемые детали. Элис выдохнула. Нельзя оставаться здесь.

***

Реклама выставки Музея города Нью-Йорка «Жизнь во время войны», 2005 год.

В это воскресенье музей открывает свою последнюю выставку, фототур по Нью-Йорку во время Второй мировой войны. Путешествие от мирных дней до нападения на Перл-Харбор, до внезапного всплеска промышленности и мобилизации после вступления США в войну. Вторая мировая война кардинально изменила жизнь людей в Нью-Йорке: те, кто занимался повседневными делами, ежедневно получали новости о войне в Европе по радио и в газетах, выживали благодаря обязательному распределению продуктов и участвовали в растущих усилиях гражданского населения на фронте. Нью-Йорк стал одним из основных военно-морских центров войны, с кораблём, покидающим Нью-Йоркский порт каждые 15 минут (это был самый загруженный период в истории порта), а Бруклинский военно-морской завод удвоил свои размеры и нанял более 70 000 человек, многие из которых были гражданскими или военными женщинами (ВОЛНЫ). Люди и материалы текли через город. Посмотрите фотографии и произведения искусства, изображающие этот знаменательный период в истории Нью-Йорка, а с 14:00 до 15:00 останьтесь, чтобы услышать свидетельства ветеранов и жителей города того времени. Как сказал один бывший житель Манхэттена: «Это было необыкновенное время. И вот ньюйоркцы, как они всегда делают, стали другими, чтобы встретить его».

***

Впервые за шесть лет Элис шла по улицам Бруклина. В воздухе чувствовался холодок, предвещавший снег, но у нее было теплое пальто и крепкие ботинки, и ей не хотелось кутаться у огня. Сначала она избегала знакомых кварталов. Она шла по оживленным улицам, забитым новыми магазинами и спешащими покупателями, и терялась в толпе. Затем она начала пробираться на знакомую территорию: прошла мимо первого танцевального зала, где выступала, мимо парка Бруклинского моста с видом на возвышающийся мост и толпой воспоминаний. Она прошла по дороге мимо Бруклинской младшей школы, затем прошла несколько кварталов до Бруклинской старшей школы. Здания казались… странными после ее долгих лет отсутствия. Они казались намного меньше, как-то более обыденными, чем в ее воспоминаниях. Она обошла и нашла ступеньки, где впервые по-настоящему встретила Стива и Баки: когда Билли Рассел бросил ее книгу в лужу. Элис улыбнулась, вспомнив это. Она не осмелилась пройти мимо домов Стива и Баки. Она слишком боялась, что они увидят ее на улице и… ну. Она не была уверена, что сделает, если это произойдет. Поначалу Элис чувствовала себя странно. Как будто она пыталась надеть туфлю, которая больше не подходит. Она чувствовала себя Гулливером на острове лилипутов, слишком большой и слишком странной, чтобы по-настоящему вписаться. Но с каждым знакомым местом, которое она проходила, Элис чувствовала, как твердая, холодная оболочка, которую она построила вокруг себя, начинает сползать. Она прошла мимо полицейского участка и поняла, что ей не нужно его бояться. Она заметила знакомые лица: того же пожилого польского пекаря с мукой на руках, почтальона на велосипеде, угрюмого мужчину у газетного киоска. Сердце Элис потеплело при виде их, но она прошла мимо, прежде чем они успели ее увидеть. Она взглянула на названия фильмов, рекламируемых в кинотеатре, и почувствовала лишь теплое ностальгическое чувство, а не обиду. Элис успела полюбить Австрию за время, проведенное там, поняла она. Но она также научилась бояться ее. Теперь, когда она шла на дюйм выше и на целую жизнь старше по улицам, которые знала наизусть, она осознала, что вернулась домой. Но почему-то это не казалось до конца реальным. Словно она бродила по детским снам. Бруклин для нее состоял не из зданий и улиц, а из людей. Мысли так поглотили ее, что она не заметила, куда идут ее ноги, пока не услышала знакомый звон колокольчика над дверью. Ноги остановились, и она широко распахнула глаза, взглянув вверх. «ШВЕЙНАЯ МАСТЕРСКАЯ ДЖОНСОНОВ», — гласила вывеска над дверью. Мало кто заметил бы, но на углу вывески было пятнышко коричневой краски; Элис все еще помнила, как мама отчитывала ее за то, что она пролила краску. Маттиас тогда встал на сторону мамы, сказав, что Элис нужно быть осторожнее, но потом обнял их обоих и сказал: «Не волнуйтесь. Никто, кроме нас, этого не заметит». Элис выдохнула дрожащим воздухом. В тусклом отражении стеклянных окон она увидела себя: бледнолицую блондинку с большими зелеными глазами, утонувшую в толстом зимнем пальто. В последний раз, когда она видела этот магазин, она была всего лишь девочкой, которая думала, что понимает, как устроен мир. Элис сглотнула и почувствовала, как ее горло стало неприятно сухим. Колокольчик над дверью снова зазвенел, когда дверь открылась изнутри, и, увидев Элис, покупатель, выходивший из магазина, придержал ее, улыбаясь. «Спасибо», — прохрипела Элис и, не задумываясь, вошла внутрь. Она же не могла стоять снаружи на холоде и пялиться на магазин, как преступница. Внутри было тепло. Если ей казалось, что ее школа маленькая, то магазин Маттиаса был ничем по сравнению с ней: она помнила, что он был уютным, но теперь, глядя на узкие стены и ряды одежды, подумала: «И это все?» Она поняла, что стоит в дверях, как истукан, поэтому сделала несколько шагов внутрь и провела рукой по стопке сложенной ткани, медленно выдыхая, когда ткань коснулась ее кожи. В магазине было довольно людно, около восьми покупателей рассматривали вешалки или стояли в очереди, чтобы поговорить с мужчиной за кассой (Элис узнала в нем кузена Маттиаса, но он не знал ее достаточно хорошо, чтобы узнать сейчас). Я знала каждый дюйм этого места. Элис ужасно хотелось пойти в подсобку. Ей было интересно, остались ли там ее старые комиксы; у нее не было времени собрать их после смерти мамы и Маттиаса. Мысль о том, что она снова прочтет "Бак Роджерс» и «Знаменитые комиксы", вызвала у нее улыбку. Улыбка исчезла с ее лица, когда она услышала скрип петель на двери подсобного помещения, когда та распахнулась. Она подняла глаза. Молодой человек вошел в проём из подсобного помещения, дразня человека за кассой. Он подошел и заговорил тише, с кривой улыбкой указывая на заднюю комнату. И Элис не могла пошевелиться. Потому что это был Том. Он больше не был маленьким мальчиком. Она точно знала, сколько ему лет – тринадцать, – но выглядел он как юноша. Сейчас он, должно быть, был ей по плечо, и она заметила признаки резкого роста: его длинные руки и ноги казались неуклюжими, когда он жестикулировал мужчине за кассой, а на лице уже не было детской пухлости. Его темные волосы были густыми и растрепанными, а непринужденная грация напоминала ей о Маттиасе. И все же в изгибе его бровей и более светлом оттенке кожи она видела свою мать. Должно быть, Том почувствовал, что на него смотрят, потому что, подняв глаза, увидел, что белая дама в другом конце магазина пристально смотрит на него. Элис не могла отвести взгляд. Она не могла даже пошевелиться: она стояла, полуобернувшись, в глубине магазина, вцепившись руками в груду ткани. Ее глаза были сухими, как полотно, что, как она знала, означало, что она вот-вот разрыдается. Глаза Тома сузились, затем расширились. Он отступил на шаг. "Элис?" произнес он одними губами. Не издав ни звука. Дрожащая рука Элис поднялась ко рту. Этого не должно было случиться. В глубине души она надеялась, но это была глупая, предосудительная надежда. По тому, как увлажнились ее пальцы, она поняла, что начала плакать. У нее было такое чувство, будто кто-то глубоко вдавил ее в грудь. Ей захотелось согнуться пополам, обхватить себя руками и сделать глубокий вдох. Том медленно подошел к ней. Элис все еще не могла пошевелиться. «Элис,» выдохнул он, когда оказался достаточно близко, чтобы дотронуться до нее. Его голос еще не был совсем мужским, но он был глубже, чем она помнила, и почти срывался. Его глаза были широко раскрыты. «Это ты, не так ли?» Элис встретилась взглядом со своим младшим братом и молча кивнула, потому что не могла вымолвить ни слова. Его глаза наполнились слезами, такими же, как и у нее, и он тяжело задышал. Казалось, он не знал, что делать. Элис словно пронзило током, и она неуклюже коснулась плеча Тома. Он был теплым и слегка дрожал. Том моргнул и, казалось, осознал, что это не должно происходить на публике. "Пойдем со мной в подсобку," - пробормотал он. Он схватил ее за край рукава (как делал в детстве, вспомнила Элис) и потянул за собой в заднюю часть магазина. "Мне нужно поговорить с этой покупательницей," - сказал он своему родственнику за кассой, и они прошли через заднюю дверь в комнату, которую Элис так хорошо знала. Она выглядела немного иначе, но все еще была явно укромным уголком: на скамейке играло тихое джазовое радио, а на стопках ткани и недошитой одежде были разбросаны комиксы и открытки. Когда Том закрыл за ними дверь, Элис схватила его за плечи и отстранила на вытянутые руки, пытаясь сдержать слезы. Он смотрел на нее широко раскрытыми, недоверчивыми глазами. Она была права: он был всего лишь на голову ниже ее. "Ты такой большой," - наконец сказала она и разрыдалась по-настоящему. Она успела заметить блестящие слезы на его лице, прежде чем он бросился вперед и так крепко обнял ее, что она едва могла дышать. Он был сильным. Долгое время они просто крепко обнимали друг друга и плакали. Тома трясло в ее руках, и Элис не понимала, как она могла думать, что сможет быть в Нью-Йорке и не найти его. Она оставила большую часть своего сердца за границей. Элис положила руку ему на затылок и прижала к себе. В конце концов они сели, уставшие от слез, и Том отстранился с красными глазами и шмыгающим носом, чтобы спросить: "Как ты здесь? Почему ты здесь? Ты остаешься?" Элис вытерла глаза, а затем потянулась, чтобы взъерошить ему волосы, как она обычно делала. Она не могла перестать смотреть на него. "Я… есть многое, чего я не могу тебе рассказать, Том. Ты не должен никому говорить, что я в Бруклине. Даже Молли." "Почему?" "Я… не могу тебе сказать." Она поморщилась, но Том просто доверчиво кивнул (несмотря на легкое разочарование). У него все еще была та же самая триада темных веснушек возле уха. "Я не задержусь здесь надолго." "Куда ты направляешься? Обратно в Австрию?" Его губы дрогнули. "Даже несмотря на войну?" Элис глубоко вздохнула и улыбнулась ему. "Я обещаю, что однажды расскажу тебе все". Она посмотрела ему в глаза, чтобы убедиться, что он понимает, насколько она серьезна. «Но сейчас я здесь, Том. Я...» она несколько раз открыла и закрыла рот, впитывая его слова. «Я хочу узнать о тебе все. Письма могут сказать так много. Кто твои друзья? Чем ты занимаешься в школе? Где твои любимые места для отдыха?» Говоря это, она чувствовала, как растет его возбуждение, как будто до него только что дошло, что она здесь и прямо перед ним. Какое-то мгновение он смотрел на нее влажными глазами и дрожащими пальцами. Затем он открыл рот и начал рассказывать ей все.

***

Остаток дня они с Томом провели вместе. Посидев несколько минут в подсобке, они снова вышли (Элис купила синий шелковый шарф просто для прикрытия, чувствуя себя странно из-за того, что впервые оказалась покупательницей в этом магазине), а затем встретила Тома на другой стороне улицы. Они зашли в кафе, которое, по словам Тома, было его любимым в Бруклине (оно было новым, Элис помнила, что раньше здесь был книжный магазин), и Элис угостила своего младшего брата всем, что он хотел. За двумя большими порциями шоколадного мороженого она узнала о его жизни. Его школа в Гарлеме была больше, чем в Бруклине, но, похоже, у него была хорошая компания друзей и даже несколько девушек, с которыми он время от времени общался. Элис не спрашивала напрямую, но что-то внутри нее оборвалось, когда она поняла, что война едва коснулась его жизни. Здесь Том был в безопасности. Когда она доела свое мороженое, ее взгляд скользнул по почти пустым кабинкам кафе и грязным окнам. "А ты… ты часто видишься со Стивом и Баки?» "Они по-прежнему проверяют меня примерно раз в месяц", - сказал Том с выражением, напомнившим Элис о том взгляде, который у нее был, когда Маттиас проявлял чрезмерную заботу. Это заставило ее губы изогнуться в улыбке. «Я думаю, Баки сейчас проходит базовую подготовку, а Стив получил работу в Brooklyn Daily Eagle. В последнее время они интересовались тобой так же, как и я.» Том заколебался, затем пристально посмотрел на нее. «Вы со Стивом… вы когда-нибудь...?» он замолчал, наморщив нос. Элис рассмеялась. «Что?» «Не знаю,» ответил Том. «Мне всегда казалось, что ты ему нравишься.» «Правда?» спокойно спросила она. «Когда?» Он взглянул на неё поверх своего мороженого. "Боже мой, ты тоже в него влюблена!" - обвинил он. "Я так и знал!" Элис рассмеялась над его подростковым ужасом, хотя щёки её зарделись. "Вот так могла бы сложиться моя жизнь, если бы я осталась?" Это всё казалось... тревожно нормальным. Том откинулся на спинку стула. "Они знают, что ты вернулась?" Она покачала головой. Он нахмурился. "Правда?" "Да. А что?" "Просто... почти все мои воспоминания о тебе связаны с ними. Сложно представить, что ты что-то от них скрываешь." "Ты удивишься," - тяжело сказала она. Том прихлёбывал своё мороженое. "Почему ты им не расскажешь, что вернулась? Они с ума сойдут." Элис демонстративно старалась не думать о том, каково будет снова увидеть Стива и Баки. "Потому что я не могу остаться." "Ты пришла ко мне." Она чуть было не сказала "Я не хотела", но это было бы жестоко, поэтому промолчала. "Я... это сложно, Том." "Так говорят взрослые, когда имеют в виду "я не знаю"," - обвинил он. Она бросила на него острый взгляд. "Когда ты успел поумнеть?" Они обменивались поддразниваниями и старыми воспоминаниями, и Элис поняла, что с течением времени она улыбается всё легче, смеётся всё чаще. И дело было не только в том, что она снова видит брата. Том стал самостоятельной личностью, и она ему нравилась. Он был забавным, быстро отпускал шутки и остроумные замечания, и, казалось, мгновенно понимал её тихий фасад. Он легко заполнял паузы. Посетители кафе приходили и уходили. Кто-то включил музыкальный автомат, который заиграл старые хиты. Том начал постукивать пальцами по стойке, когда заиграла быстрая мелодия "Doug the Jitterbug", и примерно на середине своей истории о преподавателе математики он прервался, чтобы подпевать. "Young and wild with lots of style, that's Doug the Jitterbug!" С восторгом Элис присоединилась к нему. У Тома был хороший голос, который, как она чувствовала, созревал во что-то более глубокое. У него был хороший слух, и он легко гармонировал с ней. Её высокий, чистый голос переплетался с его более низким, пока они пели под звуки труб. Их пальцы барабанили по столу, колени подрагивали, а они, улыбаясь, пели. Немногие посетители кафе обернулись, и когда они закончили последнюю строчку, раздались редкие аплодисменты, после чего все снова вернулись к своим напиткам. «Ты умеешь петь», — выдохнула Элис, сердце её переполнялось. Она пела на публике уже пять лет, для принцев, политиков и генералов, но ничто не могло сравниться с этим импровизированным дуэтом над стойкой бруклинского кафе. Том пожал плечами. «Начал, когда ты стала присылать мне те пластинки. Я ходил в клубы в Гарлеме, многому там научился. Помню… вроде бы помню маму и папу. Помню, как папа пел мне колыбельные». Улыбка Элис мгновенно исчезла. Тому было всего семь, когда их мама и Маттиас умерли. В том же возрасте умер и её собственный отец, которого она едва помнила. Элис протянула руку через стол и положила свою поверх его. «Они бы тобой очень гордились, Том». Он не отводил взгляда от их рук. «Думаешь?» «Знаю. Мама бы сказала…» — дыхание Элис перехватило. — «Мама была бы так поражена, каким ты вырос высоким и каким красивым». Том покраснел и отвернулся. «Я серьёзно. Она была очень ласковой, знаешь, она бы тебя просто затискала. Целовала бы в щёки, трепала по волосам, ты бы от неё не отбился». Том улыбнулся. Элис продолжала: «Матти… твой отец был немного плаксивым. Он бы взглянул на тебя и расплакался». «Почти как ты», — поддразнил Том. Элис рассмеялась, признавая его правоту. «Это правда. Он бы тоже захотел с тобой спеть. Он бы тебя кружил по комнате, как раньше, когда ты был маленьким. Он бы хотел знать всё о твоей жизни, о каждом взлёте и падении, и…» Элис покачала головой в тёплом воспоминании. Ей казалось, что тепло возвращается в грудь после долгих лет ледяного холода. «Он бы посмотрел на тебя тем взглядом, как будто ты самый важный человек во вселенной. Потому что ты и есть, Том. Ты был их миром». Она довела Тома до грани слёз. Он резко вдохнул, его блестящие глаза избегали её взгляда. «Я… я люблю Молли. Она мне как вторая мама. Но… я скучаю по ним». «Я знаю». Глаза Элис горели. «Я тоже скучаю. Каждый день». Том поднял на неё глаза, красные от слёз. «Ты можешь… можешь рассказать мне о них больше?» «Конечно», — выдохнула она. «Я расскажу тебе всё, что захочешь».

***

Они продолжали разговаривать, пока на улице не стемнело, и Том понял, что дома его скоро хватятся. Когда они собирали свои вещи, чтобы уходить, пожилой джентльмен, который сидел за столиком напротив них, встал и направился в уборную. Элис почувствовала на себе его взгляд за мгновение до того, как он заговорил, и напряглась. «Вам должно быть стыдно за себя,» услышала она, как он пробормотал, проходя мимо. Мышцы Элис напряглись. Она наблюдала, как мужчина шел через кафе в сторону туалета, и поймала полный отвращения взгляд, который он бросил на них через плечо, прежде чем исчезнуть. На мгновение она увидела себя и Тома его глазами: молодая белая женщина и молодой чернокожий (на вид) мужчина, смеющиеся и разговаривающие так, словно они знали друг друга много лет. Очевидно, мужчина не мог разглядеть молодость в лице Тома или истинную природу их любви друг к другу. Бросив быстрый взгляд на Тома, Элис увидела, что у него усталые глаза и напряженные плечи. Он подобрал пальто и встал. Подставь другую щеку. Элис захотелось пойти за стариком в уборную и утопить его в унитазе. Словно почувствовав, как острый, сверкающий гнев разрывает Элис изнутри, Том ссутулил плечи. "Пошли", - сказал он. "Давай уйдем отсюда". Элис плавно встала из-за стола. "Мне осталось сделать еще кое-что". «Элис...» Но она уже направилась к столику, за которым только что сидел старик. На стойке перед ним стояли недопитый кофе и открытая газета, а портфель он оставил на сиденье. Быстро оглядевшись, Элис схватила соль со стола и начала сыпать ее в кофе. «Элис,» повторил Том, но в его голосе слышалась улыбка. Она оглянулась через плечо, взяла чайную ложку и начала размешивать соль в кофе. «Что?» Он улыбнулся ей, хотя его взгляд то и дело устремлялся в сторону уборной. «Поторопись.» «Одну минутку.» Она положила соль и чайную ложку на место, затем взяла баночку со сливками, открыла портфель мужчины и обильно полила белой жидкостью бумаги внутри. Том фыркнул у нее за спиной. Она услышала, как открылась дверь в уборную. Она захлопнула портфель, вернула баночку со сливками на место, а затем повернулась, чтобы взять Тома под руку и вывести его из кафе. Держась за дверь, она увидела, как пожилой мужчина вошел в основное помещение кафе и прищурился, увидев их. Элис бросила ему сладкую улыбку и вышла на улицу. Том ждал ее с недоверчивым выражением на смеющемся лице. "Теперь я понимаю, почему Баки называет тебя хулиганкой." Элис подняла подбородок. "Делай, как я говорю, Том, а не как я поступаю – и никогда не твори ничего подобного." "Я не настолько безумный, чтобы-" Элис заметила старика через окно, когда он потянулся за своим кофе, и снова взяла Тома под руку. "Поторопись."

***

Том должен был сесть на поезд обратно домой, но они договорились встретиться на следующее утро в Гарлеме. "У меня в воскресенье занятия в воскресной школе после обеда," сказал он с извинениями. "Но я могу показать тебе окрестности до этого." Они крепко держались друг за друга на вокзале, как будто больше никогда не увидятся. В прошлый раз у них не было нормальной прощальной встречи. Том был слишком молод, чтобы понять смерть или насколько далеко на самом деле находилась Австрия. Он не понимал, почему Элис плакала, когда обнимала его в порту. Элис вспомнила, как ее дядя смотрел на их последнее прощание с плохо скрываемым отвращением в глазах, и обняла Тома еще крепче. "Увидимся завтра," пообещала она. Она шла домой по резкому январскому холоду под желтыми уличными фонарями, с руками в карманах и дыханием, выходящим паром. Этой ночью она лежала без сна в постели, уставившись в потолок. Когда бессонница начинала щипать ее глаза, а тени в комнате казались размытыми, она начала шептать в тишину. Она шептала о Томе: как он вырос, что ему нравится, а что нет, о будущем, которое она могла видеть, сверкающим чуть вне досягаемости для него. Она шептала так, будто ее мама и Маттиас могли услышать. Как будто они сидели чуть в стороне на краю ее кровати, как это бывало, когда ночные кошмары не давали ей уснуть. "Мне бы хотелось, чтобы вы могли его встретить," прошептала она, и слезы потекли по мягкому хлопку ее подушки.

***

Письмо от Морин Хиггинс (старшего административного помощника старшей школы Бруклина) директору Уоллесу, 2 октября 1946 г.

Дорогой Дэвид, Касательно Вашего последнего письма, я согласна, что предстоящий 10-летний юбилей выпуска стоит совместить с мемориальным мероприятием. Я только начала заниматься выпускным классом 1936 года и обнаружила по некрологам в газетах, что по крайней мере двадцать из них погибли на войне. Наиболее заметно, конечно, капитан Стив Роджерс (его друг, Джеймс Барнс, должен был окончить школу в 1935 году, но ушел в 1934 году, чтобы найти работу). Ниже я приложила список тех бывших учеников, кто ушел из жизни, и тех, кого мне не удалось найти. С уважением, Морин

Отрывок из ответа директора Уоллеса, 3 октября 1946 г.

Морин, Согласен. Давайте организуем мемориальную службу ранним днем, а затем проведем обычное празднование. Я поговорю с Конни об организации. Мы можем приурочить мемориал к открытию мемориальной доски капитану Роджерсу и сержанту Барнсу, если попросим смотрителя поторопиться. Я ответил на список пропавших выпускников, добавив свои предложения ниже. ... ... аналогично, касательно №15 (Элис Мозер), если Ваши записи указывают, что она переехала до окончания школы, я бы не стал прилагать слишком много усилий для попытки связаться с ней. Вы сказали, что не было обратного адреса и что она не связывалась со школой с тех пор, так что будем считать ее неявившейся.

***

На следующее утро Том поднял бровь, глядя на холщовую сумку, которую Элис принесла с собой на вокзал в Гарлеме. "Что это?" Элис ответила на вопрос только тогда, когда они оказались в толпе пешеходов на обочине дороги, идя по улице мимо парка. Она прижала сумку к груди, затем посмотрела на своего младшего брата. "Ты сможешь сохранить это для меня в безопасности?" Том поднял вторую бровь. "Что это?" «Ничего особенного. Письма, записи, несколько фотографий.» Элис решила не говорить ему, что они пролежали в ее саду несколько месяцев. "Но я не могу оставить их в Австрии. Можешь… сохранить их в безопасном месте?" Она открыла холщевый клапан и показала ему уголок записей в картоне. "Ты можешь послушать записи. Но не читай мои письма." Том засмеялся и забрал у нее сумку. "Что это, любовные письма?" Уши Элис вспыхнули. Это были письма от Стива, но называть их так… она стряхнула с себя эти мысли. "Ты можешь позаботиться о них или нет?" Том отмахнулся от нее. "Могу, не переживай." Он перекинул сумку через плечо, а затем наклонил голову вбок, пока они шли. "Так зачем ты в Нью-Йорке?" Элис открыла рот, и он добавил: "Я знаю, что ты не можешь мне сказать, но просто… дай мне намек?" Она вздохнула. Это был необычно теплый день для января, и она проснулась с странным покалыванием по коже: ощущением цели. "Я… я здесь, чтобы помогать людям." Она смотрела прямо перед собой. "Думаю, у меня может быть… шанс на новую работу. Что-то большое." Но я не узнаю об этом до завтра. "Ты собираешься прекратить петь?" "Нет. Наверное, нет. Это-" "Сложно, я знаю." Том закатил глаза, но через несколько минут его выражение стало серьезным. "Эта работа опасна?" Элис старалась не показать удивление на лице – Том был сообразительным. "Может быть," сказала она в момент редкой честности. Это было приятно. Лицо Тома потемнело. "Но я надеюсь научиться быть более осторожной," добавила она. Ее губы сжались. "Теперь не задавай мне больше вопросов об этом." "Хорошо, командир." Он подтянул сумку на плече и кивнул через дорогу. "Вот мы и пришли, это джаз-клуб, который я хотел тебе показать." Они гуляли по району Тома оставшуюся часть утра, он показывал свою школу, любимые места и те, где хотел бы выступать однажды. Элис указывала на клубы и танцевальные залы, где помнила, как Маттиас пел, и они оба светились от воспоминаний о легкомысленном, трудолюбивом портном. После обеда Элис проводила Тома на воскресную школу и снова оказалась одна. Она развернулась и направилась обратно в Бруклин.

***

Элис, как и много раз до этого, оказалась в Бруклинском парке у моста. Она села на деревянную скамейку, подперев подбородок рукой, и, щурясь от солнца, смотрела через воду. В парке было несколько семей, наполнявших воздух смехом и детскими голосами. Вдалеке кричали чайки. Если здания Бруклина казались меньше, то мост выглядел как никогда большим и внушительным – она проследила взглядом по камню и тросам до другого берега реки. Затем ее взгляд метнулся к горизонту Манхэттена, над которым возвышался Эмпайр-стейт-билдинг. Элис так много раз мечтала об этом моменте. Но что-то было не так. Она провела рукой по лицу и вздохнула, глядя на манхэттенский горизонт. Она приехала с такими твердыми намерениями насчет секретности и разделения работы и личной жизни. "Ты только подвергнешь их опасности", – снова сказала она себе. Но она видела Тома, и ничего плохого не случилось. Ничего плохого не случится, ведь никто не узнает о нем. "Ты не можешь им ничего рассказать". Тому это не помешало. Было бы жестоко появиться, только чтобы снова исчезнуть. Элис уронила голову на руки. С этим она поспорить не могла.

***

Через пять минут Элис встала со скамейки и отряхнула юбку. Затем она резко развернулась и пошла. Она шла по знакомым улицам, сворачивая за углы, которые знала как свои пять пальцев, и сердце ее медленно поднималось из груди в горло. За квартал до места назначения она потянула за воротник своего зимнего пальто. Она была одета не очень модно, но раньше она даже такую одежду не могла себе позволить. Она была чистой, опрятной и – "Возьми себя в руки", – сердито сказала она себе. "Неважно, что ты носишь". Она остановилась, спотыкаясь, перед унылым кирпичным многоквартирным домом с дребезжащими металлическими лестницами снаружи. Она поднималась по этим ступеням, кто знает, сколько раз. Она поставила ногу на первую ступеньку и начала подниматься. Наконец она оказалась перед дверью квартиры, которую раньше считала квартирой Стива и его мамы. Теперь это была только Стива. Она сухо сглотнула. Его могло не быть дома. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось, ее стошнит. Ноги дрожали. Она подняла кулак. Если его нет дома, развернись, уйди и никогда не возвращайся. Ее кулак с глухим стуком ударил в дверь. Несколько мгновений она слышала только звук собственного резкого, прерывистого дыхания. Она постучала снова. Ничего. Сердце болезненно сжалось. Может, он переехал. Она отошла в сторону, чтобы заглянуть в окно, но оно было закрыто грязно-желтой занавеской. Наверняка он бы сказал мне, если бы переехал. Она закусила губу и задумалась. В конце концов, Элис решила спуститься вниз, но, оказавшись перед открытой улицей и миром за ее пределами, она не смогла заставить себя уйти. В ее голове был маленький, светловолосый, упрямый мальчик, который каким-то образом глубоко проник в ее сердце и никак не мог оттуда выбраться, как бы она ни старалась. Она выдохнула и уселась на ступеньки перед домом, где, должно быть, провела часы своего детства, ожидая Стива. Теперь она была счастлива подождать столько, сколько потребуется.

***

~ Я буду ждать ~

***

"Я всего лишь говорю, приятель, что если ты заставишь меня смотреть "Унесенные ветром" еще один чертов раз..." "Я не знал, что у них только это и будет!" - запротестовал Баки, смеясь над кислой миной Стива. Они шли, засунув руки в карманы и плотно натянув шарфы, чтобы защититься от пронизывающего ветра по улицам Бруклина. "К тому же, это всего лишь, сколько, третий раз?" "На три раза слишком много", - пробормотал Стив, щурясь от очередного порыва ледяного ветра. Он наклонил голову. "По крайней мере, в этот раз ты не пытался затащить меня на очередное свидание-катастрофу." «Некоторые парни готовы заплатить, чтобы их обманули и заставили провести вечер с красивой женщиной,» — заметил Баки с улыбкой. «Это проституция, Баки.» «Так и есть,» — сказал он, задумчиво кивая. «Ты сопляк, Стив.» Стив несколько мгновений смотрел на Баки с недовольным взглядом, прежде чем не выдержал, не сдержал улыбку и толкнул его плечом. «Болван.» Было здорово видеть Баки снова. Он был на базовой подготовке с тех пор, как записался, кроме Рождества, но наконец-то у него выдался выходной. Стив так погружался в свои мысли без кого-то, кто бы вытаскивал его на улицу, чтобы поймать немного солнца (сколько его было в январе), и видеть Баки здоровым и счастливым помогало немного облегчить легкое чувство зависти. У него всего несколько дней назад был очередной 4F в Бронксе. Они шли и спорили еще несколько минут, уворачиваясь от куч слякоти и мусора, стараясь сбить друг друга с ног плечами. Баки первым заметил. Он засмеялся над одной из тихо произнесенных шуток Стива, а затем на мгновение взглянул вверх, когда они обошли угол. Полсекунды спустя он остановился на месте. Это может быть кто угодно, подумал Баки, но знал, что это не так. Стив сделал еще несколько шагов, прежде чем с недовольным выражением лица обернуться к Баки, который вдруг остановился. «Бак?» — его недовольство усилилось, и он последовал за взглядом Баки к передней части многоквартирного дома. Он увидел блондинку, сидящую на крыльце за зданием с подбородком на кулаке и у него в животе все перевернулось. «Баки,» выдавил он. Они были в сотнях ярдов от улицы. «Это…» «Не знаю, приятель, — сказал Баки странным хриплым голосом. — Но если это не так, то мы оба видим одно и то же.» Волосы женщины немного шевельнулись на ветру, но она не повернула голову. На ней было темное зимнее пальто, а каблук ее обуви упирался в бордюр. «Но она не…» Они снова начали идти, их шаги были медленными и осторожными. Стив постепенно увеличивал скорость, пока почти не начал бежать. Он чуть не споткнулся о собственные ноги, и Баки пришлось протянуть руку, чтобы поддержать его. Он двигался вперед, не моргая. И затем молодая женщина, сидящая на ступеньках дома, повернулась к приближающимся шагам, и слабый январский солнечный свет, пробивающийся сквозь здания, упал ей на лицо. Стив подумал, что, возможно, у него первый сердечный приступ. Он снова остановился. Баки отстал в нескольких шагах позади него. Элис Мозер медленно встала со своего места на ступеньках, уставившись на них. Ее широко распахнутые глаза впитывали зрелище. Она не совсем улыбалась, но и ее лицо не было безразличным. Ее грудь поднималась и опускалась, как будто именно она только что бежала. Они втроем стояли на улице, глядя друг на друга. «Все кончено?» — спросил Стив. Он мечтал об этом моменте: война закончилась, и Элис вернулась в Бруклин, как всегда обещала. Глаза Элис потемнели, и она покачала головой, но Стиву было все равно, потому что вдруг не имело значения, идет ли война во всем мире, ведь Элис была всего в двадцати, десяти, пяти футах от него. Он осознал, что они оба движутся, и затем они столкнулись в неловком переплетении рук, смеясь и плача. Баки был на полсекунды позади и обнял их обоих, сжимая так сильно, что Стив подумал, что может задохнуться. Кожа Элис была холодной, когда она дрожала в их объятиях. Уши Стива наполнились смехом и слезами, в основном от Элис, и он попытался обнять ее крепче. Он понял, что даже без каблуков она была выше его. «Ты вернулась», — выдохнул он. По какой-то причине это заставило Баки рассмеяться. Он увидел сверкающие зеленые глаза Элис, всего в нескольких дюймах от своих, когда Баки сжал их крепче. В этих глазах была боль, но также и столько радости. Неловкая улыбка подняла ее губы. «Я обещала, что вернусь, не так ли?»