Atmosphere

      Глава 5. Осень 1980 года       Шел двенадцатый час субботнего вечера. Джоан давно пора было лечь в постель, но она никак не могла оторвать пальцы от клавиш.       После долгой учебной недели мозг буквально кипел. Жаргон НАСА грозил свести её в могилу, особенно эти бесконечные аббревиатуры: OMS, RCS, EVA, EMU, FIDO, GPCs. Джоан была внимательна и старательна, но термины сыпались на неё с такой скоростью, что всё это порой напоминало не точную науку, а уроки французского.       Ей нужна была передышка. Поэтому вместо того, чтобы отправиться в бар, она совершила долгую пробежку, вернулась домой, приняла душ и села за инструмент. Она не знала, сколько времени уже прошло, но играла и играла, не в силах остановиться. Чайковский, Шопен, Шостакович, а теперь — «Гноссиенна № 1» Сати.       Это было именно то, что ей требовалось: один из тех моментов, когда забываешь, где находишься и кто ты вообще такая. Именно за это она обожала пианино в детстве, именно поэтому не бросила музыку, даже решив, что никогда не станет профессионалом. Музыка позволяла сознанию покинуть тело, позволяла телу говорить за неё.       Вся остальная жизнь Джоан состояла из бесконечных «думать, думать, думать». Но стоило ей взять в руки карандаш для рисунка или опустить пальцы на прохладные клавиши, как мысли затихали.       Стук в дверь заставил её вздрогнуть. Она вскрикнула так тонко и громко, что сама поморщилась от звука собственного голоса.       В голове промелькнули два варианта — кто бы это мог быть, и оба не сулили ничего хорошего: либо сосед, разозленный шумом, либо Грифф.       — Джо? — послышалось за дверью прежде, чем она успела повернуть ключ.       Ванесса.       — Привет, — выдохнула Джоан, открывая дверь.       — Ты сейчас так закричала, — заметила Ванесса, стоя на пороге. — Звучало очень женственно и беспомощно. Боюсь, если это услышит мужчина, ты отбросишь борьбу за права женщин на несколько веков назад.       Джоан нахмурилась.       — Благодарю за ценные указания, как мне пугаться менее уязвимым образом.       Ванесса улыбнулась.       — Можно войти?       Джоан отступила, пропуская её в комнату.       — Что ты здесь делаешь?       — И я тебя рада видеть.       Джоан изогнула бровь.       — Я только что забросила Донну домой — она пьяная в стельку. Хотела попросить тебя заглянуть к ней утром, проверить, как она.       — Оу, — смягчилась Джоан. — Конечно, загляну.       — Я вообще не собиралась заходить. Думала, ты спишь, но, проходя мимо двери, услышала музыку.       — Неужели так громко?       Ванесса покачала головой.       — Нужно было специально идти мимо, надеясь, что ты не спишь, чтобы заметить. Кстати, ты очень хорошо играешь.       — О, спасибо, — смутилась Джоан. — Я играю просто, чтобы проветрить голову. Ничего выдающегося.       — Ты сейчас делаешь вот это: «Ой, да я не так уж хороша», чтобы я начала убеждать тебя в обратном?       — Что? Нет. Я таким не занимаюсь. Я во многом компетентна и честна с собой в оценке своих талантов. Но я — пианист-любитель. Я практикуюсь недостаточно, чтобы достичь совершенства. Я делаю это для души.       Ванесса спрятала улыбку — ту самую, чуть кривоватую.       — Что смешного? — спросила Джоан.       — У тебя просто очень высокие стандарты, — ответила Ванесса. — Только и всего.       Джоан поджала губы, стараясь не то улыбнуться, не то нахмуриться.       — В общем, слушай — у меня была и вторая причина зайти, — сказала Ванесса.       — Слушаю.       — Мне нужна... нужна помощь в одном деле. И ты... вроде как единственный человек, который может мне помочь. В общем, я пришла с просьбой.       — Ты что... нервничаешь?       — Мне неловко, — призналась Ванесса.       — Да что случилось-то?       Ванесса рассмеялась.       — На самом деле, это не «на земле» случилось.       Джоан покачала головой и улыбнулась.       — Я не могу ориентироваться по ночному небу так же быстро, как остальные. Лидия видит каждое созвездие и страшно этим гордится. А у меня не получается узнавать их сразу. Особенно когда небо совсем темное.       — Ладно, а что ты можешь найти?       — Ну, Полярную звезду найду. Разбираюсь с Вегой, Денебом и Альтаиром. Так что север и юг я всегда определю. Но мне хотелось бы увереннее чувствовать себя с менее яркими созвездиями.       — Тогда ты пришла по адресу. Конечно, я тебе всё покажу.       — Спасибо, — сказала Ванесса, и её взгляд потеплел так, как Джоан еще никогда не видела.       — Астронавт, который не узнает большинство звезд, — поддразнила Джоан. — Это довольно забавно.       — Я пилот, который подал заявку в НАСА, потому что хочет летать за пределами атмосферы, — отрезала та. — И я готова выучить всё что угодно, лишь бы это осуществить.       — Договорились, — подытожила Джоан. — Я с удовольствием тебя поучу. Завтра вечером. Поедем за город. Я даже захвачу свой телескоп.       — Правда? — переспросила Ванесса.       — Да, будет здорово.              Джоан подошла к двери Ванессы за минуту до шести. Она выждала ровно две минуты, прежде чем нажать на звонок — просто чтобы Ванесса видела: она вполне способна на опоздание.       Домик Ванессы был выкрашен в бирюзовый цвет, с ярко-красной дверью и арочным сводом над крыльцом. Джоан услышала, как внутри мелодично отозвался звонок.       Ванесса вышла с переносным холодильником в руках. На ней были джинсы и темно-серая футболка с закатанными рукавами, волосы еще чуть влажные после душа. В одно мгновение Джоан почувствовала, что её платье и джинсовая куртка — это вопиющий «перебор». И почему ей самой никогда не приходило в голову так закатывать рукава?       — Я сделала сэндвичи, взяла газировку и пиво, — Ванесса кивнула на холодильник.       — Отлично. Спасибо.       — Ну, — пожала та плечами, — я привыкла вносить свой вклад. Тебе спасибо, что помогаешь.       Джоан отмахнулась:       — Для меня это хороший повод самой выбраться на звезды посмотреть. Вечно не нахожу на это времени. Так что это ты мне делаешь одолжение. Составишь компанию.       Джоан направилась к своему «Фольксвагену», но Ванесса её остановила.       — Поедем на моей, — сказала она. — Ты просто говори дорогу.       — Уверена? Ехать прилично.       — Тем лучше, — отозвалась Ванесса. — Подожди здесь, я выгоню машину из гаража.       Джоан переложила бинокль, телескоп и плед из своего багажника и замерла на газоне, глядя на заходящее солнце. Хорошая ночь для прогулки по созвездию Геркулеса.       Ванесса выехала на дорогу на кремовом кабриолете с красным кожаным салоном.       — Ого, — выдохнула Джоан, укладывая вещи на заднее сиденье.       Ванесса рассмеялась:       — Люблю машины.       Джоан открыла дверцу и села в кресло.       — Красивая.       Ванесса тронулась с места.       — Куда едем?       — Бразoc Бенд.       — Не знаю такого.       — Это далеко за городом. Но вид там невероятный. Здесь налево — выедем на 288-ю трассу.       Машина набирала скорость, ветер затрепетал в волосах Джоан и коснулся плеч.       — Я часто возила туда Фрэнсис, когда она никак не могла уснуть.       — Напомни, сколько ей сейчас?       — Ей уже шесть, — сказала Джоан. — Это было давно. Моя сестра просто с ума сходила после стольких бессонных ночей, поэтому я забирала Фрэнсис и просто вела машину, куда глаза глядят. Обычно — в Бразoс. Чаще всего к моменту, когда мы добирались до парка, она уже спала, но иногда всё еще бодрствовала, и тогда я укладывала её на плед и показывала звезды.       — Растишь следующее поколение астронавтов, — заметила Ванесса.       — Фрэнсис говорит, что хочет стать астронавтом, — ответила Джоан. — Не знаю, сбудется ли это, но сама мысль о том, что... ну, ты понимаешь... — Голос Джоан осекся; она внезапно почувствовала подступивший к горлу комок.       — Сегодняшние девочки могут посмотреть на нас или на женщин из «Группы 8», — сказала Ванесса, — и понять, что им это тоже по силам.       Джоан посмотрела на Ванессу. Та следила за дорогой, ветер трепал её волосы. Джоан до этого пыталась совладать со своими, придерживая их рукой, но Ванесса просто дала им волю. Джоан опустила руки, позволяя своим волосам лететь по ветру.       — Я к тому, что совсем скоро они отправят женщину в космос, — добавила Ванесса.       — Ты что-нибудь слышала о том, кого могут выбрать?       — Нет, — отрезала Ванесса. — Сама знаешь, как они секретничают. Нам будто даже признаваться нельзя, что нам любопытно.       Первой американкой в космосе станет кто-то из «Группы 8» — того самого первого набора, куда Джоан подавала заявку, но не получила ответа. Теперь, оглядываясь назад, она была за это благодарна. Быть самой первой — это слишком тяжелая ноша.       Когда они выехали на шоссе, шум ветра стал слишком громким для разговоров, и Джоан закрыла глаза, подставив лицо потокам воздуха.       — А это далеко, — заметила Ванесса, когда они, наконец, съехали с трассы и ветер стих.       — Знаю, — ответила Джоан. — Но поверь мне, оно того стоит.       Ванесса не отрывала глаз от дороги.       — Донна и Хэнк трахаются, да?       Плечи Джоан невольно подскочили к самым ушам.       — Я полагаю, они спят вместе, да. Но мне не нравится это слово.       Ванесса рассмеялась.       — Ты всё-таки немного ханжа.       — Вовсе нет, — ответила Джоан тоном, который, как она сама понимала, доказывал обратное.       — Каков самый ужасный поступок в твоей жизни? — спросила Ванесса.       Джоан попыталась вспомнить хоть что-то, но в голове было пусто.       — Ну, когда мне было шесть, я украла колоду карт в магазинчике «всё по пять центов». — Она и сама видела, что история не тянет на «ужасную». — Забудь, я всё равно их потом вернула.       Ванесса улыбнулась.       — Ладно, попробуй еще раз.       — В старших классах я позволяла ребятам списывать у меня тесты месяца два, пока моё терпение не лопнуло и я не велела им всем учиться самостоятельно.       — И что здесь плохого? То, что давала списывать, или то, что в итоге отказала?       Джоан рассмеялась.       — Списывание! Очевидно же.       Ванесса покачала головой.       — Нет, мимо. Попробуй еще. Я прошу тебя заглянуть в самые темные уголки твоей души, Джо. Давай же. За что тебе больше всего стыдно?       — Полагаю, ты тоже ответишь?       — Конечно. Могу даже начать первой, если хочешь. У меня богатый выбор.       — Нет-нет, я сейчас что-нибудь придумаю.       Джоан сама не понимала, почему так легко согласилась.       — О, — выдохнула она, наконец.       — Надумала?       — Я... да. Есть вещь, о которой я жалею больше всего, — сказала Джоан. — Не знаю, покажется ли тебе это ужасным. Но мне кажется.       — Я вся во внимании.       — Когда моей сестре было семнадцать, я приехала домой на каникулы и услышала, как она выбирается через окно, чтобы сбежать к какому-то парню. Я разбудила родителей и во всём призналась. Её вернули в дом и посадили под замок на несколько месяцев.       — Зачем ты это сделала?       — За год до этого она забеременела. Случился выкидыш на раннем сроке, она даже не успела понять, что беременна. Родителям она так и не сказала. Я боялась, что всё повторится, и не знала, как еще поступить.       Ванесса задумалась.       — Наверное, были способы получше. Но не знаю...       — Ты не дала мне договорить.       — О, ну тогда продолжай...       — Когда на следующее утро сестра пришла ко мне в комнату жаловаться на домашний арест, я сделала вид, что ничего не знаю. Сказала, что отец, должно быть, сам услышал, как она лезет в окно.       Ванесса вскинула бровь и прикусила губу.       — Почему не сказала правду?       — Барбара... она очень ранимая. Стоит на неё не так посмотреть, и она может наговорить таких гадостей, о которых ты и помыслить не можешь. И при этом она будет верить в каждое слово. Мы все ходим перед ней на цыпочках. Всегда так было. Я... я не бываю с ней честной. Наверное, никогда. Я даже не представляю, как бы это выглядело. И я ненавижу себя за это.       Ванесса положила руку Джоан на плечо.       — Забудь, что я это сказала. Теперь ты, — поспешила сменить тему Джоан.       Ванесса притормозила на красный свет.       — Погоди, мне кажется, тут есть что обсудить.       — Нет-нет, теперь твоя очередь. Прошу.       — Ладно. — Ванесса качнула головой из стороны в сторону. — Так, что бы выбрать, что бы выбрать. Вариантов масса. Еще подростком я воровала деньги из торговых автоматов, разбирая их по частям. Угнала машину для своего друга, соединив провода. Слишком много пила. Спала с кем попало.       Услышав последнее, Джоан оторвала взгляд от светофора и посмотрела на Ванессу. Она отвернулась лишь тогда, когда спохватилась.       — Принимала слишком много наркотиков.       — Наркотиков? Каких?       — Сначала курила травку, потом ЛСД. — Ванесса посмотрела на неё, раздумывая, продолжать ли. — Пробовала героин.       Звук, который издала Джоан, был чем-то средним между вдохом и судорожным глотком.       Загорелся зеленый, и Ванесса нажала на газ. Внезапно Джоан возненавидела то, как её собственное признание прозвучало на фоне этого рассказа.       — Пожалуйста, не делай из моей истории далеко идущих выводов, — сказала Джоан. Они уже подъезжали к парку.       — О чем ты?       — О том, что я заложила сестру. Просто... пожалуйста, не думай, что мне нельзя доверять, или что я порчу людям всё веселье, или что я трусиха, или что-то в этом роде. Это не так.       — Я знаю.       — Ладно, просто с сестрой... я всегда чувствую, что пытаюсь поступить правильно, а получается наоборот. Не знаю, зачем я это рассказала. Ты права, я ханжа. И всегда прихожу вовремя. И вообще я всё то, что ты обо мне думаешь.       — Я думаю о тебе ровно то же самое, что и в тот момент, когда ты села в машину, — сказала Ванесса. — Ты такая, какая есть, и ты мне нравишься. В конце концов, никто не бывает одинаковым всё время. Может, до этого момента ты и была пай-девочкой. Но случиться может что угодно, — она рассмеялась, заезжая на парковку. — Ночь только начинается, а ты в компании «плохой девчонки».       Совсем стемнело, в небе проступили сотни звезд. Они расстелили плед; Джоан устанавливала телескоп, пока Ванесса стояла на траве, задрав голову к небу.       — Когда-нибудь мы можем оказаться там, — произнесла она.       — Знаю, — Джоан прильнула к окуляру. Она могла показать Ванессе созвездия и без приборов, но, по правде говоря, Джоан обожала те моменты, когда можно было показать людям определенные звезды вблизи. Как еще заставить их влюбиться в небо? Джоан поймала в объектив Рас-Альгети, «голову» Геркулеса. Она посмотрела на Ванессу: — Давай, взгляни.       Ванесса подошла вплотную, Джоан отступила, давая ей место. Когда Ванесса задела её плечом, Джоан почувствовала тонкий запах детской присыпки. Теперь её собственный парфюм казался ей неуместным и вычурным.       Ванесса заглянула в окуляр.       — Это Альфа Геркулеса, или Рас-Альгети, что по-арабски значит «Голова Коленопреклоненного». Ты сейчас смотришь почти на четыреста лет в прошлое. Невооруженным глазом она кажется одной звездой, но на самом деле...       — Она двойная?       — Вообще-то это система из трех звезд.       — Понятно.       — В Геркулесе нет звезд первой или второй величины, поэтому это отличное место, чтобы начать расширять свои небесные ориентиры. Это не Лира и не Лебедь, и даже не Волопас или Возничий, которых мы увидим сегодня на горизонте. В Геркулесе нет яркой звезды, за которую сразу цеплялся бы глаз. Хотя многие звезды там четвертой величины, что неплохо. Самая яркая звезда на самом деле называется Бета Геркулеса, а не Альфа. Даже не спрашивай меня, почему так.       Ванесса рассмеялась, и Джоан мягко отвела её от телескопа.       — Видишь теперь Рас-Альгети просто глазами? Туда, куда я показываю.       Взгляд Ванессы проследовал за пальцем Джоан. Та внимательно следила за лицом спутницы, ища признаки узнавания.       — Кажется, вижу, — сказала Ванесса.       — Хорошо, теперь правее и ближе к зениту — там должна быть звезда чуть ярче, чем Рас-Альгети. Видишь?       — Да, поймала.       — Это Бета Геркулеса, она же Корнефорос — «Носитель палицы». Сейчас мы видим Геркулеса вверх тормашками. Рас-Альгети — это голова, а Корнефорос — одно из его плеч. Отсюда ты сможешь разглядеть четыре звезды, образующие торс. Этот астеризм называют «Краеугольный камень». По звезде на плечах и бедрах. И от него отходят две руки. Та, что от Корнефороса, идет вверх, будто он замахивается футбольным мячом. Другая рука отведена в сторону, словно он указывает на что-то.       — Вижу, — подтвердила Ванесса.       — Отлично, теперь веди взгляд вниз: вот его таз, в этом астеризме, и две ноги.       — Похоже, он бежит, — улыбнулась Ванесса.       — Именно. Он стоит или танцует — или, как принято считать чаще всего, стоит на колене прямо на голове Дракона. Дракон — это Ладон, которого Геркулес победил у сада Гесперид.       Ванесса оторвала взгляд от неба.       — Его туда поместил Зевс, я полагаю. Почти все созвездия — работа Зевса.       Джоан улыбнулась.       — Ну, большинство северных созвездий — по крайней мере, в западной культуре. Говорят, что когда Геракл — то есть Геркулес, хотя греческое имя правильнее, — был отравлен ядом Гидры, его смертная часть умерла, а бессмертная присоединилась к отцу и другим богам на Олимпе. И Зевс поместил в ночное небо изображения и его, и Дракона, чтобы почтить его память.       Ванесса посмотрела на Джоан.       — Мифология всегда казалась мне какой-то... поверхностной.       — О нет, не соглашусь. В этом и кроется одна из причин моей любви к астрономии. Изучая созвездия, мы одновременно узнаем, как наши предки пытались осмыслить мир. Звезды связаны с множеством граней нашей жизни. Самое захватывающее — это «серые зоны»: где заканчивается история и начинается астрономия? Где пролегает граница между временем и пространством?       Ванесса снова подняла взгляд к небу.       — Я всё еще вижу его — Геркулеса. Теперь, когда ты показала, я вижу его совершенно отчетливо. А чуть дальше Большая Медведица, потом Малая, и Полярная звезда.       Джоан кивнула.       — Именно поэтому я влюбилась в небо еще ребенком, — призналась она. — Ночное небо — это карта, и если научишься её читать, она всегда будет с тобой. Ты никогда не заблудишься.       Ванесса улыбнулась ей, и Джоан вдруг захотелось говорить еще и еще.       — Мне всегда казалось: когда я смотрю на звезды, они напоминают мне, что я не одинока.       — Правда? — удивилась Ванесса. — Это как же?       — Ну, мы и есть звезды, — сказала Джоан. — А звезды — это мы. Каждый атом в нашем теле когда-то был там, в вышине. Был частью их самих. Смотреть на ночное небо — значит смотреть на то, чем ты когда-то был и чем, возможно, когда-нибудь станешь.       Произнося это, Джоан понимала, как одиноко это должно звучать со стороны — искать компании у светил. Но то, что она имела в виду, было гораздо масштабнее.       Быть человеком — само по себе затея довольно одинокая. Мы — единственные обладатели сознания, единственная известная нам разумная сила в Галактике. У нас нет никого, кроме друг друга. Джоан всегда до глубины души трогал тот факт, что всё сущее — любая материя на Земле и за её пределами, вплоть до самых границ расширяющейся Вселенной, — состоит из одних и тех же элементов. Мы вылеплены из того же теста, что звезды и планеты. Память об этой связи дарила Джоан утешение. И налагала определенную ответственность. А что есть родство, если не это? Утешение и ответственность.       — Звучит глупо, я знаю, — добавила она.       — Нет, — отозвалась Ванесса. — Совсем нет. Это потрясающе. Мне нравится слушать о том, почему ты стала астрономом. Не уверена, что у меня есть такая же ясность.       — В том, почему ты захотела стать пилотом?       — Ну, что я делаю в НАСА? Я знаю, что им нужна как инженер по аэронавтике. Но это лишь работа. Настоящая я — пилот. Это моя суть. А они не дают мне управлять «Шаттлом».       — Ты этого не можешь знать наверняка.       — Вообще-то знаю. Мы из-за этого повздорили с Антонио, когда все впервые поднялись в воздух на Т-38.       — Оу.       — Мне не дают пройти полную аттестацию на Т-38, потому что я гражданский пилот, а не военный. Так что я всегда буду на вторых ролях, в заднем кресле. А если мне не доверяют Т-38, то не доверят и «Шаттл». Я записывалась как специалист полета, я это понимаю. Но я думала, что этот вопрос хотя бы открыт для обсуждения. Что когда они увидят, на что я способна, это станет целью, к которой можно стремиться. Наивно, конечно, если оглянуться. Мне прямо сказали, что правила, они не меняют и исключений не делают ни при каких обстоятельствах.       — Это неправда, — возразила Джоан.       — Что именно?       — Они отменили требование о высшем образовании для некоторых военных. Так почему они не могут отменить «военное» требование для определенных гражданских?       Ванесса посмотрела на неё:       — Ну, ты и сама знаешь ответ.       Джоан нахмурилась.       — А почему ты не пошла в армию?       — Женщин не брали в армию пилотами, а теперь НАСА берет только военных пилотов. Следовательно, женщина не может быть пилотом НАСА. Изящная лазейка, которую они сами для себя создали. Я ведь не могла поступить в Военно-морскую академию, как мой отец.       — Твой отец был военным?       — Он летал в Корейскую войну. — Ванесса посмотрела на звезды. — Думаю, всю жизнь меня одновременно тянуло к мысли стать такой же, как он, и это же приводило меня в ужас.       Прежде чем Джоан успела что-то ответить, Ванесса попросила:       — Покажешь мне еще что-нибудь?       — Конечно. — Джоан прильнула к окуляру и нацелила его на следующую звезду, низко над горизонтом. — Видишь Скорпиона просто глазами? Он похож на... ну, на скорпиона или на рыболовный крючок. Попробуй найти яркую звезду с красноватым оттенком.       — Вижу. Похожа на Марс, да?       — Точно. Это красный сверхгигант, Антарес. Ант-Арес. «Соперник Ареса», так греки называли Марс. Вот, я поймала его в видоискатель.       Ванесса наклонилась.       — Да, вижу.       — Теперь посмотри на небо. Он низко, вдалеке.       Ванесса отстранилась, Джоан оказалась прямо у неё за плечом. Она указала на Антарес, а затем повела пальцем в сторону.       — Антарес — это сердце скорпиона, по бокам от него еще две звезды. Позади — хвост, изгибающийся буквой S. А с другой стороны от Антареса — три звезды в ряд. Это голова и клешни. Видишь их?       — Не уверена.       Джоан подошла ближе, почти вплотную, стараясь, чтобы их линии взгляда совпали. Снова указала направление.       — Теперь вижу, — прошептала Ванесса. Она замолчала, продолжая всматриваться. — Теперь вижу его целиком. Всего скорпиона. — И добавила: — Мой отец погиб за штурвалом «Пантеры» F9F над плотиной Супхун. Я не упоминала эту часть.       — Мне очень жаль.       — Мне было шесть.       — Даже не представляю, как это было тяжело.       Ванесса снова обратилась к звездам.       — А что это за скопление между Геркулесом и Скорпионом? Это ведь не Стрелец?       — Немного похоже, но Стрелец меньше и ближе к горизонту. Это Змееносец, — пояснила Джоан. — Он напоминает скругленный треугольник. В детстве я думала, что он похож на ската. Но считается, что это бог, который держит змей или сражается с ними. Возможно, это даже месопотамский бог-змей Нирах. Попробуй найти две извилистые «руки», расходящиеся в стороны.       — Так, вижу.       — Твоя мама снова вышла замуж? — спросила Джоан.       Ванесса кивнула, не отрывая взгляда от неба.       — Где-то через год.       — И он тебе не понравился?       — Вижу их. Это Змеи, верно?       — Молодец.       — Он мне вполне нравился. Хороший мужик. Научил меня водить машину.       — Но он не был твоим отцом.       — Трудно соревноваться с героем войны.       — Это точно.       Ванесса посмотрела на Джоан.       — Иногда я сама не знаю — помню ли я отца на самом деле или просто выдумала его из ничего, создала себе бога, которому можно молиться.       — Что ж. — Джоан опустилась на плед. Открыла холодильник и достала пиво. — Может, и то, и другое сразу. И, наверное, это нормально.       Ванесса присела рядом. Джоан протянула ей бутылку и открыла вторую для себя.       — Я приготовила салат с курицей, — сказала Ванесса. — Надеюсь, сойдет.       — Более чем, — ответила Джоан, доставая сэндвичи. — Это очень мило с твоей стороны.       Джоан откусила кусочек и только в этот момент поняла, как проголодалась.       — Очень вкусно.       Ванесса пожала плечами.       — Я припустила курицу в собственном соку и добавила побольше эстрагона. Думаю, в этом весь секрет. Ну и еще в том, что люди вечно недосаливают.       — Просто объедение.       Ванесса рассмеялась и отхлебнула пива.       — Я рада, что тебе нравится. И правда, спасибо, что помогаешь мне.       — Пустяки, — отмахнулась Джоан.       — Ты так говоришь только потому, что ты такая, какая есть, — заметила Ванесса.       Джоан сделала еще глоток. Ей подумалось, что в этот миг всё было идеально: ветерок, разгоняющий влажность, соленый салат, холодное пиво, звезды.       — Расскажи еще об отце, — попросила Джоан. — Если хочешь.       Ванесса отвела взгляд. Она принялась ковырять хлеб на своем сэндвиче, к которому так и не прикоснулась.       — Помнишь, я говорила о разнице между лихостью и мужеством?       Джоан кивнула.       — Я всегда считала его по-настоящему мужественным. Он обязан был им быть. А еще добрым и тихим — судя по рассказам мамы и дядей. Он погиб, делая то, на что способны немногие. Отдал жизнь, служа стране. Я надеюсь, он чувствовал внутреннюю борьбу. Надеюсь, он понимал, как нужен нам здесь, дома. Но думаю, он шел на это... думаю, он вел тот истребитель с чувством долга. И в каком-то смысле я верю — или хочу верить, — что он был не против уйти именно так.       Джоан потянулась и коснулась её плеча.       Ванесса посмотрела на неё с удивлением, и Джоан тут же отдернула руку, испугавшись, что переступила незримую черту.       — Сколько ему было? — спросила Джоан. — Когда он погиб.       — Тридцать восемь.       — Совсем молодой.       — Когда я была маленькой, это казалось мне глубокой старостью.       — Значит, из-за него ты стала пилотом, — подытожила Джоан.       Ванесса вздохнула.       — Честно говоря, думаю, из-за него я много чего натворила. Грубила матери, прогуливала школу. Меня тянуло к людям, от которых за версту несло неприятностями. Помню, я прекрасно понимала, какую глупость совершаю, и всё равно шла на это.       — Ты была потеряна.       — Не думаю. Скорее, я пыталась потерять саму себя.       Джоан кивнула.       — Полагаю, тут-то и появился героин?       Ванесса рассмеялась.       — Это вообще-то не смешно, но слышать это из твоих уст — умора.       Джоан шутливо бросила в неё салфеткой.       — Думаю, мне просто хотелось почувствовать хоть что-то, кроме печали, — сказала Ванесса.       Джоан не отводила взгляда.       — Получилось?       Ванесса глубоко вдохнула.       — Да. В этом и проблема. Если находишь способ напугать себя до смерти, для других чувств просто не остается места.       Джоан кивнула.       — Логично.       Ванесса снова рассмеялась.       — Ты первый человек, который говорит, что в моих словах есть логика.       Джоан тоже рассмеялась.       — Ну, может, люди просто не слушают. Для меня в этом есть абсолютный смысл. Ты пугаешь себя, чтобы не было грустно. Но чем чаще ты попадаешь в пугающие ситуации, тем храбрее становишься. И тебе приходится лезть во всё большую опасность, пока... — Джоан выжидающе посмотрела на Ванессу. — Пока что? Скажи мне. Как ты остановилась?       Ванесса задумалась.       — Не знаю. Мой дядя Билл — лучший друг отца со времен флота — никогда не опускал руки. Думаю, дело в нем. Помню, когда мне было восемь, я попросила на день рождения модель самолета. Мама её не купила. Но вечером пришел Билл и принес её. Он часто катал меня на своем винтовом самолете. Стоило нам с мамой разругаться в пух и прах, она звонила Биллу, тот приезжал и спрашивал, не хочу ли я полетать. Кажется, мне было семнадцать, когда он заставил меня сесть за штурвал самой. И когда я взлетела, я просто... — Она усмехнулась. — Сначала я подумала, что просто нашла опасную забаву, которая покруче воровства или секса...       Джоан покраснела и уставилась на свои руки.       — Но дело было не в этом, — продолжала Ванесса. — Думаю, ведя тот самолет, глядя на землю далеко внизу, всматриваясь в горизонт... это был первый раз, когда я почувствовала... покой.       Ванесса расслабленно откинулась на пледе, разметав волосы, и уставилась на звезды. Джоан мгновение спустя последовала её примеру.       — Это ведь Лебедь? — спросила Ванесса.       Джоан придвинулась ближе, следя за её пальцем.       — Да, молодец.       — Я узнаю его только по Денебу, — призналась Ванесса.       — И всё же, его трудно найти, когда в небе так много звезд, как сегодня. В городе проще, — сказала Джоан. — О нем много легенд, но моя любимая — про Орфея. Говорят, после смерти его превратили в лебедя и поместили рядом с его лирой — это созвездие Лиры, как раз возле Лебедя. — Дай угадаю: его туда поместил Зевс, — подмигнула Ванесса.       Джоан рассмеялась.       — Знаешь, я не уверена. Возможно, Аполлон. Но вообще, да — большую часть своей истории люди смотрели на звезды и верили, что там обитают боги.       Джоан не верила, что там живут боги, но верила, что там есть Бог. Что Он везде. Великолепие ночного неба было таким же прекрасным местом для встречи с Ним, как запах грейпфрута или тепло солнечного зайчика.       — Конечно, мы ищем там богов, — сказала Ванесса. — И если мы туда доберемся, нам придется бороться с подспудным подозрением, что мы и сами — боги.       Если бы Джоан могла еще сильнее вжаться в землю, если бы гравитация была переменной величиной, эти слова раздавили бы её.       Неужели Ванесса понимала, что на каком-то глубоком уровне Джоан не может сопротивляться мысли: подняться туда — значит прикоснуться к Богу? Что она не может не гадать: найдутся ли среди звезд ответы на вопросы, которые еще не открылись ни одному человеку?       Джоан, казалось, предельно ясным — каким бы безумием это ни было, — что смысл жизни должен быть там, где-то в вышине.       В последние несколько недель Джоан переносила ночевки с Фрэнсис: на короткий период обучения всех кандидатов в астронавты посадили в Т-38 и отправили в турне по всей стране — по центрам НАСА и предприятиям подрядчиков.       Они посетили Космический центр Кеннеди, чтобы увидеть стартовые площадки, и заводы «Боинг» — для экскурсии и поднятия боевого духа. Побывали в Центре космических полетов Годдарда и на авиабазе Эдвардс. Скоро предстоял визит в Центр Маршалла — смотреть, как идет разработка ракет и полезной нагрузки для «Шаттла».       Джоан воочию увидела, что значит быть частью отряда астронавтов — даже в статусе кандидатов — в глазах публики. Они выступали в школах Хьюстона, у дверей автобуса их встречали репортеры. Каждый встречный при виде них невольно выпрямлял спину и смотрел с таким уважением, какого Джоан никогда раньше не знала. Улыбки людей, когда она пожимала им руки, были куда искреннее и восторженнее, чем она ожидала. Это не было чем-то личным. Это была аура астронавта. Обещание, которое она в себе несла. То, что когда-нибудь любой, кто коснулся её руки, сможет с гордостью сказать: «Я её видел».       Спустя какое-то время Джоан и сама стала держаться прямее.              В эту пятницу Джоан вручила Фрэнсис магнит из Вашингтона, где она вместе с другими кандидатами встречалась с законодателями на государственном ужине. На самом приеме Джоан помалкивала, уступив сцену более бойким коллегам. Она была поражена тем, как легко Лидия освоилась в свете прожекторов. Джоан наблюдала, как та с таким пылом и знанием дела объясняла сенатору устройство «Шаттла», что стало ясно: из Лидии выйдет отличный инструктор, когда её карьера в космосе подойдет к концу.       — Я еще купила тебе модель лунного модуля, но она разбилась в сумке по дороге назад, — призналась Джоан племяннице.       — Ты пропустила две пятницы подряд, — вставила Барбара. — Мы скучали.       — Я тоже скучала. Но следующие несколько недель я буду здесь, обещаю. Так что никто не будет по мне тосковать.       Фрэнсис уплетала китайскую еду.       — И я снова смогу приходить каждую неделю?       — Если она найдет время в своем плотном графике, — съязвила Барбара.       Джоан попыталась поймать её взгляд, но та упорно смотрела в сторону.       — Сможешь, — ответила Джоан.       Фрэнсис никогда не давила на неё, не пыталась вызвать чувство вины. Джоан не знала, дело ли в том, что девочка совсем не похожа на мать, или она просто еще не осознала свою власть над тетей. Но в Фрэнсис было что-то такое, что заставляло Джоан верить: в ней больше света и добра, чем в ком-либо другом. Такая вера — тяжкая ноша для шестилетнего ребенка. Джоан старалась держать себя в руках, быть готовой принять Фрэнсис любой — со всеми её будущими переменами, ростом и неизбежным расцветом человеческого несовершенства.       Джоан будет любить её несмотря ни на что. Даже если та вырастет точной копией Барбары. Даже тогда. Без колебаний. Придется ли ей над этим работать или нет — она будет любить её вечно.       — Мы в школе проходили гравитацию, — сообщила Фрэнсис. — Учительница сказала, что астронавты летают, а я сказала, что это неправда. Я сказала: «Моя тетя — астронавт, и она не летает».       — Фрэнсис, это не совсем... — начала Барбара.       Джоан посмотрела на девочку.       — Ты права, сейчас — нет. Но если я полечу в космос, то буду летать.       — Прямо в воздухе?       — Вам уже рассказывали в школе, как работает гравитация?       — Она давит на нас вниз?       — Она тянет нас. У всего, что имеет массу, есть сила притяжения. Представь... А впрочем, идем со мной.       Джоан вышла из-за стола и направилась в спальню, ища что-нибудь тяжелое. Ей бы пригодился шар для боулинга, но пришлось обойтись несколькими стопками четвертаков. Она сдернула покрывало с кровати.       — Что ты творишь? — спросила Барбара. Фрэнсис вовсю улыбалась.       — Смотрите. — Джоан бросила монеты на матрас. — Стопки тяжелые, верно? У них есть масса.       Фрэнсис кивнула. Барбара тоже, и на секунду Джоан замерла, удивившись этому единодушию.       — Теперь посмотрите на матрас вот здесь, — Джоан указала на пустое место. — Он плоский. Как ровная поверхность, да?       — Да, — подтвердила Барбара.       — А теперь посмотрите сюда, где лежат монеты. — Она указала на вмятину, которую продавили тяжелые стопки, на то, как ткань просела вокруг них кругом. — Если матрас — это ткань пространства, видите, как масса монет искривляет пространство вокруг себя? Так рождается гравитация. Погодите.       Она сходила к морозилке и принесла пакет с горошком. Достала одну горошину и вернулась к зрителям.       — Если я положу горошину на плоское место, что будет?       — Ничего, — ответила Фрэнсис.       — Верно, она лежит на месте. Рядом нет ничего достаточно тяжелого, чтобы потянуть её за собой. А теперь... — Джоан положила горошину рядом с монетами. — Что будет, если я положу её в зону действия гравитации монет?       Горошина скатилась к стопкам.       — Она покатилась!       — Её притянуло, — пояснила Джоан. — Всё правильно.       — Значит, монеты — это Земля, а горошина — это мы, — догадалась Барбара.       Джоан кивнула:       — Именно. Горошина — это все мы, и деревья, и пыль, и грязь, и каждое животное, и...       — Мы поняли.       — Ладно, — улыбнулась Джоан. — Так вот, сейчас мы — горошина прямо здесь, на монетах. А если меня выберут для полета в космос, я буду горошиной вот здесь.       Она переложила горошину на плоский участок матраса.       — Ничто не будет тянуть меня вниз — по крайней мере, с той силой, с какой это делает Земля. И если Земля меня не тянет, что произойдет?       — Ты будешь летать! — воскликнула Фрэнсис.       — Я буду летать.       ***       Его называли «Рвотной кометой» — Boeing KC-135 Stratotanker. Вообще-то он проектировался как заправщик, но в НАСА у него была совсем другая миссия. Это был грузовой самолет без кресел, только с мягкой обивкой на стенах и полу, предназначенный для имитации невесомости.       С кандидатами на борту пилот выполнял серию парабол: самолет круто уходил вверх, вжимая пассажиров в пол перегрузкой, а затем резко шел вниз, переходя в свободное падение. Между этими моментами взлета и падения возникали «карманы» времени — меньше минуты, — когда люди внутри буквально парили в воздухе.       Правильно выполненная парабола создавала микрогравитацию.       А еще от этого многих тошнило. Особенно Джоан.       На борту KC-135 вместе с Лидией, Хэнком, Тедди и Джимми Джоан, казалось, была единственной, кто лихорадочно подсчитывал, как быстро она успеет достать из кармана пакет.       Это был её первый полет, и они заходили на третью параболу. Первые два раза она едва сдержалась. Утром, надевая синий летный комбинезон, она чувствовала себя астронавтом. Но теперь, лежа пластом на полу самолета, пока тот снова набирал высоту, она чувствовала себя ребенком.       — Может, стоит приземлиться, чтобы Джоан вышла? — Лидия сидела в углу, подтянув колени к груди. — Она какая-то бледная.       Джоан очень хотела понять Лидию. Та вечно всех поправляла, вечно находила способ уколоть Джоан, Донну или Ванессу. Но даже если это была такая тактика в борьбе за место, в ней не было нужды. Лидия и так была явной фавориткой Антонио — Донна и Джоан не раз видели их в компании Гриффа за ужином. К тому же она схватывала теорию на лету, причем не только по своей специальности. Если кто-то и вырвался вперед, то это была Лидия.       — Я в порядке, Лидия, спасибо, — отозвалась Джоан.       Джимми фыркнул:       — Придется ей побыть взрослой девочкой.       — Я сказала: я справлюсь, — отрезала Джоан.       Джимми вскинул руки, словно она собиралась в него выстрелить.       Джоан постаралась не закатывать глаза — иначе он и на это выдал бы комментарий. Но и без слов подтекст был ясен: «Вот почему женщинам не место на «Шаттле». На прошлой неделе он спросил Лидию, не будет ли она стервозничать, если у неё в космосе начнутся месячные. Лидия рассмеялась, а Джоан пришлось до боли стиснуть зубы, чтобы промолчать.       — Меня в первый раз тоже чуть не вывернуло, — поддержал Хэнк. — В этом нет ничего постыдного.       Джоан закрыла глаза. Спасибо Хэнку за попытку, но в утешениях она не нуждалась. Ей просто нужно было, чтобы все заткнулись.       Когда самолет снова пошел вверх, Джоан почувствовала, как воздух под ней наливается тяжестью, а желудок делает кувырок.       Её тело оторвалось от пола. Взлетая, Джоан, как и в прошлые разы, зажмурилась. Она думала, что невесомость — это как парить в бассейне. Но для неё это было больше похоже на то, как тебя швыряет волнами в океане. Она пыталась сопротивляться, но это не помогало. Тогда она попробовала взглянуть на это иначе — вспомнить, как в детстве заплывала за линию прибоя и чувствовала, как океан плавно подбрасывает её на гребне волны, а затем так же мягко опускает. Она вспомнила, как они с Барбарой купались детьми, как сестра цеплялась за неё, а Джоан шептала, что всё хорошо.       В животе всё неприятно заныло.       Джоан оставила эту затею и открыла глаза. Посмотрела на свои ноги, подтянула их к груди. Тошнота немного отступила.       — Вот так, получается, — подбодрил Хэнк.       Секунды спустя самолет начал выравниваться, но Джоан не закрывала глаз. Когда тяжесть воздуха снова придавила её к полу, она посмотрела на Джимми. Он судорожно цеплялся за обивку стены; когда он начал падать вниз, его глаза округлились, и стали часто-часто моргать, грудь ходила ходуном от прерывистого дыхания.       Джоан поняла: он в ужасе.       Это не оправдывало его поведения, но она, наконец, всё осознала.       Джимми с малых лет внушали, что страх, ошибки, искренность и доброта — это признаки слабости. Он поверил в это и научился подавлять в себе всё человеческое. И когда он видел эти черты в других, он ненавидел их — потому что ненавидел самого себя.       Джимми просто прятался. Вот чем он занимался. Лидия — тоже, потому что пыталась доказать, что может быть как Джимми. И Джоан чуть было не попалась в ту же ловушку.       Она пыталась доказать им всем — Джимми, Лидии, — что она может быть такой же, как мужчина. Потому что мир решил, что мягкость — это слабость. Хотя опыт Джоан говорил об обратном: мягкое и гибкое всегда долговечнее твердого и хрупкого. Признать свой страх всегда требует больше мужества, чем притворяться бесстрашным. Готовность совершить ошибку продвинет тебя дальше, чем вечное бездействие. Мир решил, что несовершенство — это слабость. Но мы все несовершенны. Сильные — те, кто это принимает.       Джоан позволила таким, как Джимми, диктовать условия игры.       Но эти условия были ложными даже для него самого. Он боялся точно так же, как и все остальные.       Лихость, заподозрила Джоан, почти всегда лишь ложь. Мужество — вот всё, что у нас есть на самом деле.       Она больше не хотела опускаться до игр, в которые играют мужчины. Когда самолет снова ухнул вниз, желудок провалился куда-то в пятки прежде, чем тело успело среагировать.       Джоан выхватила из кармана пакет. И её вырвало.       — Кому еще пива? — крикнул Хэнк из кухни. Было начало двенадцатого, канун Нового года.       Его дорогущая стереосистема вовсю надрывалась песнями Eagles. Вечеринка планировалась скромная, но слухи разошлись, и астронавты прибывали один за другим. В доме Хэнка стало не продохнуть. Харрисон и Марти уже дважды бегали за льдом и выпивкой.       Кто-то пошутил, что пора бы превращать воду в вино. Но Джоан чувствовала себя как школьница-десятиклассница, которая приходит в неописуемый восторг от того, что на тусовку заглянули выпускники.       — Всем по новой! — гаркнул Грифф, и толпа взорвалась одобрительным гулом.       Джоан допила свою бутылку. От двух порций пива она ощущала приятный хмель, который казался ей не столько следствием алкоголя, сколько предвкушением настоящего, многообещающего 1981 года.       До первого полета «Шаттла» оставалось чуть больше трех месяцев.       Изначально запуск планировался еще в 1977-м, но старт орбитального полета не раз откладывали. Разработка системы столкнулась с массой трудностей. Были проблемы с основными двигателями на испытаниях.       Сложная теплозащита из плиток углерода и кремния оказалась настолько капризной, что целые участки постоянно отваливались. Но инженеры не сдавались.       Два дня назад «Колумбия» покинула здание вертикальной сборки и отправилась на стартовую площадку в Космическом центре Кеннеди. Миссия STS-1 была уже на горизонте.       Хэнк вытаскивал бутылки из холодильников и ведер со льдом и раздавал их гостям с таким видом, будто у него в жизни не было ни единой заботы.       Одной из многих вещей, которые Джоан узнала во время их учебных полетов, было то, что Хэнк — наследник огромного состояния. К этому факту он относился философски.       Он упомянул об этом как-то раз, когда они приземлились в Неваде и перекусывали в придорожной забегаловке. Джоан спросила, почему он вообще решил пойти в армию.       — Наверное, хотел сделать что-то, чего до меня не делал ни один мужчина в моей семье, — ответил он, кусая сэндвич.       — Неужели никто не служил в мировых войнах?       Или хотя бы во Вьетнаме?       Хэнк покачал головой:       — Они всегда находили способ открутиться.       Джоан вскинула брови.       — И вот ты здесь, — заметила она. — Собираешься лететь в космос, проложив дорогу собственными руками.       — Даст Бог, так и будет.       Джоан становилось всё проще понять, за что Донна его любит. Но чем дольше она тренировалась, тем труднее ей было понять, как Донна вообще может связывать себя обязательствами с кем бы то ни было.       — Мой отец — математик, — рассказывала Джоан Хэнку. — У него сугубо аналитический склад ума. Так что не уверена, что я яблоко, которое упало так же далеко от яблони, как ты.       — Но готов поспорить, твоя мать была домохозяйкой, — парировал Хэнк.       — Была и остается, — подтвердила Джоан.       — Значит, ты тоже прокладываешь свой путь.       — Да, пожалуй. — Джоан доела сэндвич. — Слушай, я хотела сказать спасибо.       — За что?       — Не так-то просто заставить пилота уделять столько времени нам, «пассажирам» заднего кресла.       Хэнк кивнул.       — Я знаю, ты и Донне помогаешь, — добавила она и, чтобы ему не пришлось оправдываться, быстро продолжила: — У Ванессы есть Стив, а вот Лидии, Харрисону и Гриффу не так-то легко налетывать часы. Так что просто спасибо. Ты отличный учитель.       Хэнк улыбнулся:       — Ну, я только рад. Мне нравятся наши полеты, Гудвин. Ты из тех «ботаников», с которыми приятно иметь дело.       Джоан рассмеялась.       — Нет, правда, — серьезно сказал Хэнк. — Многие из этих умников ведут себя так, будто они пупы земли. А разговор с этим парнем, Марти, требует того, чтобы подпирать веки зубочистками. Но с тобой... с тобой легко. И ты стараешься. А я с другой стороны тоже стараюсь изо всех сил. Мама всегда говорила: «Люблю тех, кто лезет из кожи вон». И я с ней согласен. Мне нравятся пробивные люди. Мужчина это или женщина — плевать. — Джоан уловила в его словах налет некоего снисходительного благородства, но решила не заострять на этом внимание. — Ты пробивная, Гудвин. За таких я всегда буду горой.       Джоан улыбнулась.       — Спасибо. Надеюсь, ты знаешь, что я о тебе того же мнения. Если что-то понадобится — только скажи.       Хэнк кивнул и запустил руку в карман куртки.       — У меня для тебя кое-что есть, напарница.       — Да ну?       Хэнк достал свои «авиаторы» и водрузил их на переносицу. А затем вытащил вторую пару — для неё.       — От пилота пилоту, — сказал он. — Ты должна соответствовать образу.       Джоан взяла очки и расхохоталась.       — О, это потрясающе! — Она надела их, напрягла лицо, сжала челюсти и стерла с губ даже тень улыбки.       — Вот это моя девочка! — одобрил Хэнк.       В тот день она надела шлем и позже сама села за управление на обратном пути. Она довела самолет до базы, а Хэнк взял штурвал уже на самой посадке. Сев в свою машину, чтобы ехать домой, она снова нацепила эти очки. И когда она посмотрела в зеркало, ей уже не казалось, что это шутка.       — «Coors Light» для Гудвин! — объявил Грифф, протягивая Джоан пиво.       Все дружно захлопали по столам, благодаря Хэнка за новую порцию выпивки. Джоан стала пробираться сквозь толпу к открытому окну, чтобы глотнуть свежего воздуха.       Она видела, как Донна держится в стороне, в другом конце комнаты от Хэнка. Ванесса о чем-то смеялась со Стивом, и Джоан гадала, что же могло рассмешить её так сильно. Она подумала: а не закрутилось ли у них чего?       — Как думаешь, у Хэнка больше всех шансов получить первое назначение из нашей группы? — спросила Лидия. Джоан и не заметила, как та оказалась рядом.       Ванесса поймала взгляд Джоан и улыбнулась. Джоан инстинктивно отвернулась. Знала ли Ванесса, как она красива? Для Джоан это было очевидно, но окружающие никогда не реагировали на Ванессу так, как обычно реагируют на признанных красавиц.       — Ты меня вообще слушаешь, Гудвин? — не унималась Лидия. — Кажется, Хэнк фаворит среди пилотов девятого набора, не находишь?       Джоан повернулась к ней. Лидия оделась для вечеринки — на ней было синее платье, волосы по бокам заколоты черепаховыми гребнями, — но глаза её оставались суженными, а губы плотно сжатыми. Джоан поняла: «быть на вечеринке» и «веселиться» для Лидии были вещами из разных вселенных.       — Не знаю, — ответила Джоан. — Трудно судить.       Стоило НАСА провести хотя бы один успешный полет, как график запусков станет очень плотным. Каждый хотел попасть в экипаж как можно скорее.       В группе уже начала выстраиваться негласная иерархия: наметились свои любимчики и лидеры, «темные лошадки» и аутсайдеры.       Хэнк, Тедди, Дьюк и Джимми тренировались летать в сопровождении — они должны были стать пилотами, ведущими «Шаттл» к месту посадки после входа в атмосферу. Ванесса и Грифф проводили уйму времени в гидролаборатории, отрабатывая выход в открытый космос.       Лидию и Харрисона добавили в команду по теплозащите — той самой сложной «коже» корабля из плиток и матов, а значит, они больше всех контактировали с самим аппаратом. А Донну, Марти и Джоан закрепили за «Спейслэбом» — орбитальной лабораторией, спроектированной европейскими коллегами.       Донна изучала влияние невесомости на человеческое тело, за что Джоан была ей бесконечно благодарна — саму её в микрогравитации по-прежнему выворачивало.       Сама же Джоан готовилась к проведению астрономических наблюдений в ультрафиолетовом и рентгеновском спектрах. Она помогала проектировать эксперименты для солнечных инструментов и скоро должна была начать обзванивать геологов и физиков, знакомых ей по научной среде, чтобы собрать идеи для возможных опытов на борту.       Несмотря на важность каждой роли, Антонио явно благоволил определенным людям из девятого набора и не скрывал этого. В его любимчиках ходили Лидия, Грифф, Харрисон и Хэнк. Им он выделял больше часов на отработку самых актуальных навыков, необходимых для полета.       Так что — да, Хэнк, скорее всего, был фаворитом среди пилотов. Но Джоан меньше всего хотелось обсуждать это в половине двенадцатого ночи в последний день года, когда все пытались — хотя бы на краткий миг — просто расслабиться.       — Думаю, Хэнка назначат первым, — повторила Лидия.       — Давай поговорим об этом в другой раз?       Лидия вздохнула:       — Извини, что пытаюсь не терять из виду главную цель.       — Я просто к тому, что ты могла бы хоть ненадолго сбавить обороты, — сказала Джоан.       — Ты что, правда, не понимаешь? Здесь каждый следит за каждым. Антонио завтра же узнает обо всём, что тут произошло. Кто-то напьется и отключится в туалете — и поверь, об этом будет гудеть весь Центр Джонсона, а напротив фамилии появится жирная пометка.       Джоан знала, что это правда. Для всех них. Кто она такая, что делает в свободное время, как себя ведет... всё имело значение. Это взвешивалось при оценке подготовки и влияло на распределение ролей. И это, несомненно, учтут, когда — или если — её решат отправить в полет.       — Слушай, Джоан, ты хочешь попасть туда так же сильно, как и я. Как Донна и Ванесса. И ты прекрасно знаешь, что поначалу они не отправят двоих из нас в одной миссии. Они будут назначать по одной женщине за раз, потому что для них мы всё еще в диковинку. Мы не станем для них равными мужчинам-астронавтам, пока одна, две или три из нас не слетают вверх и не докажут, что мы на это способны. Так что если я хочу получить назначение, мне придется переждать всех женщин из восьмого набора. А потом сделать так, чтобы Антонио выбрал меня, а не тебя, не Донну и не Ванессу. Так что давай, спускай пары и расслабляйся — мне плевать. Но можешь быть уверена: в первом же экипаже из нашего набора буду я. Даже если для этого мне придется лебезить перед Хэнком, чтобы он захотел видеть меня в своей команде. Тем более я знаю, что он скорее будет тянуть Донну, раз уж они спят вместе.       В словах Лидии не было ничего такого, чего Джоан не понимала бы сама.       — Лидия, делай то, что считаешь нужным, — сказала Джоан. — Но сегодня, пожалуйста, просто оставь меня в покое.       — Я тебя правда не понимаю, Джоан, — бросила Лидия.       — А что тут не понимать?       — Я вижу, что ты пашешь больше всех, не считая меня. Ты постоянно летаешь на Т-38, тебя рвет в невесомости, а ты прешь назад, как только выдается шанс. Ты учишься как проклятая, задаешь вопросов больше, чем кто-либо. Когда астронавты проводят симуляции, ты всегда в ЦУПе, всегда смотришь, делаешь пометки — в точности как я. Со стороны кажется, что ты так же отчаянно рвешься в это кресло, как и я. Остается только один важный фактор — политика, но ты им просто пренебрегаешь.       В плане симуляций Лидия была права. Кандидатов к ним еще не допускали, но стоило Джоан услышать, что какой-то экипаж идет на тренировку, она была тут как тут. Она наблюдала, как инструкторы подбрасывают астронавтам все мыслимые и немыслимые проблемы. Это была одна из её любимых частей работы — стоять в зале и смотреть, как разворачивается драма.       Двигатель дал течь, а ты не понимаешь, как перекрыть коллектор, учитывая потерю тяги? Экипаж погиб.       Вылетели одна, две, три электрошины, а ты не успеваешь понять, потерял ли ты критическое резервирование? Экипаж погиб.       В радиаторе в створках грузового отсека засор, а в испарителе мало воды, тепло от корабля не отводится, и ты не можешь это исправить? Корабль сгорает, экипаж погиб.       Любой из кандидатов, которого выберут, вверит свою жизнь рукам товарищей по команде и всем, кто сидит в ЦУПе. Хэнк, она знала, сделает всё, чтобы спасти её. Донна — тоже. Грифф, Ванесса — несомненно. А Лидия?       Внезапно Джоан показалось, что игнорировать Лидию слишком рискованно. Как и Джимми, или Марти, или любого из тех, с кем она не ладила. Успеха они добьются либо вместе, либо никак.       — Послушай меня, Лидия, — Джоан достала из холодильника закрытую бутылку пива и протянула ей. — Ты ведь не просто астронавт, понимаешь?       — Ну, пока еще нет, — буркнула Лидия.       — Да нет, я о другом... Это не всё, что в тебе есть.       Лидия посмотрела на Джоан так, словно та была самой непроходимой тупицей в мире.       — Да ладно тебе, — продолжала Джоан. — У тебя же есть хобби?       — Нет.       — У тебя есть друзья.       — Ты издеваешься?       — У тебя есть семья.       — Мои родители любят жену брата больше, чем меня. Они все вместе ездят кататься на лыжах и меня не зовут. А отец до сих пор дружит с моим бывшим мужем.       — Наверное, это потому, что ты слишком... — Джоан икнула и прикрыла рот рукой. — Занята.       Лидия нахмурилась и сдалась:       — Ну, допустим.       Джоан забрала пиво из рук Лидии и открыла его.       — Что ты делаешь, Гудвин?       — Скоро часы пробьют полночь. Я никого не собираюсь целовать — а ты?       Лидия сверкнула глазами:       — Видишь толпу мужчин, ломающих мою дверь?       — Вот именно. Так что выпей со мной пива.       Встретим Новый год вместе. Тебе нужно хоть на миг сбросить этот груз.       Лидия шумно выдохнула и взяла бутылку.       — Только до полуночи.       — Идет. На четырнадцать минут попробуй расслабиться, а потом можешь снова засовывать себе уголь в задницу и выдавать гору алмазов. Джоан была пьяна. Она и сама это чувствовала. Но это было весело! Надо бы делать так почаще. Почему она до сих пор только и знала, что корпела над книгами? Ей, оказывается, нравится ходить на вечеринки!       Лидия уставилась на неё:       — Это было совсем не смешно.