Atmosphere

      Глава 11. Осень 1981 года       Джоан почти не спала. Впрочем, как и они обе. Стоило взойти луне и приглушить свет, они оказывались вместе — без сна, в одной постели.       Многими ночами Джоан казалось, что её сердце вот-вот разорвется, когда она прижималась ногой к ноге Ванессы, чувствуя её мягкость и крепость костей, гладкость бедер и угловатость коленей.       Джоан и не подозревала, как быстро можно изучить чужое тело. Как стремительно её ноги становятся твоими ногами, её руки — твоими руками. Она больше не была просто Джоан — или не только Джоан. Она стала частью этого общего, огромного существа, которое оживало лишь тогда, когда они были вдвоем.       И всё же, когда она оставалась наедине с собой, она чувствовала: что-то изменилось и в ней самой.       Тело Джоан ликовало — словно электрический ток пробегал от груди до кончиков пальцев.       Она чувствовала это, когда Ванесса была рядом. Чувствовала, когда ждала её. Когда думала о ней. Даже когда была совсем одна.       Джоан больше не нуждалась в присутствии Ванессы, чтобы ощущать этот ток. Теперь он жил в ней самой. Он принадлежал ей.       В те ночи, когда Джоан засыпала с Ванессой в своей постели, она была благодарна за этот заряд. Но в те ночи, когда она засыпала одна, ощущая кожей нежность простыней и касаясь пальцами собственного живота, она чувствовала еще большую благодарность за то, что теперь владеет этим чувством. Что оно овладело ею.       Со стороны её жизнь казалась прежней. Она по-прежнему виделась с Фрэнсис. Ни она, ни Ванесса, ни разу не опоздали на работу, как бы ни велик был соблазн остаться в постели.       Джоан ничего не говорила Барбаре, ничего — родителям. В компании Донны и Гриффа она почти не упоминала Ванессу. Когда они все вместе собирались в «Аутпосте», Джоан и Ванесса всегда садились так, чтобы между ними был хотя бы один человек. Встречаясь в Центре Джонсона, они вели себя как обычно: две подруги, решившие перекинуться парой слов. Для всех, кроме них двоих, ничего не изменилось.       Кроме тех идеальных ночей, когда после прощания в баре или в «Френчи», после того как они разъезжались по домам с очередного барбекю, час спустя в дверь Джоан раздавался негромкий, опасный стук.       Боже, этот звук... Знание того, что черно-белая часть дня закончилась, и сейчас цветная волна хлынет в её ночь, затапливая всё вокруг.       Голос Ванессы, такой бархатный, такой низкий: «Привет».       И следом — голос Джоан, тише и сбивчивей: «Привет».       — Можно тебя кое-что спросить? — сказала Джоан однажды вечером, делая Ванессе массаж. Джоан была в одном белье, Ванесса — завернута в простыни.       Это оказалось так просто — быть настолько близкой с кем-то. Почему раньше это казалось недосягаемым?       — Спрашивай о чем угодно, — ответила Ванесса, не оборачиваясь.       — Твоя мама... она знает?       Джоан почувствовала, как напряглись плечи Ванессы. Она сильнее надавила на мышцы.       — Знает о чем?       Джоан понимала: уточнять не нужно.       — Моя мать — католичка, — наконец произнесла Ванесса. — Так что нет, она не знает. — По её ровному тону Джоан показалось, что тема закрыта, но спустя мгновение Ванесса добавила: — Думаю, она догадывается. Но никогда не спросит прямо. Взамен я не делаю ничего, что сделало бы это очевидным.       Джоан не могла даже вообразить, как расскажет об этом родителям; уж Барбаре она точно не собиралась признаваться. Порой ей казалось, что слова подступают к самому горлу, отчаянно стремясь сорваться с губ. Но она сдерживала их.       Как бы легко ни было Джоан растворяться в этой новой жизни, она постоянно помнила о её холодных и жестких границах. Миру не было дела до них с Ванессой — мир не будет беречь их так, как они берегут друг друга.       И неважно, насколько чистым было тепло в её груди. Неважно, что сама Джоан любила и принимала столь многих. Были люди — и их было много, — которые никогда не ответят ей тем же.       Было еще слишком рано загадывать, что ждет их впереди. Но Джоан уже понимала: то, что у них есть — это зажженная свеча, а ветер вокруг бывает беспощаден.       — А ты сама католичка? — спросила Джоан.       Ванесса перевернулась на спину и натянула простыню на них обеих.       — Я больше не верю в Бога, — сказала она. — Если ты об этом.       Джоан взяла Ванессу за руку и принялась перебирать её пальцы, пропуская свои сквозь промежутки между ними. Она заметила заусенец на среднем пальце правой руки Ванессы — кожа вокруг него покраснела.       Джоан подумала обо всех людях, которых, как ей казалось, она хорошо знала. Семья, старые университетские друзья, Донна и Грифф. Она бы поклялась, что знает о них всё. Но лишь сейчас, в беззащитной близости глубокой ночи, мир стал обретать детали. Только сейчас, в тишине момента, Джоан могла разглядеть даже это крошечное покраснение у кутикулы Ванессы.       — Ты вообще ни в какого бога не веришь, или только в католического? — спросила Джоан.       — Католический — единственный, которого я знаю. И я буду бороться против него до последнего вздоха.       — В смысле?       — В том смысле, что... иногда мы с матерью не разговариваем месяцами, потому что я отказываюсь идти на мессу, а она отказывается оставить меня в покое.       — Месяцами?       — Однажды мы не общались целый год.       У Джоан округлились глаза.       — Она говорит, что я упрямая, — продолжала Ванесса. — Но... иногда так трудно снять трубку, когда ты в ярости. И это не на пустом месте взялось — я в неё пошла.       — Ты разве не скучаешь по ней? Когда вы в ссоре?       — Конечно, скучаю.       — Так почему бы просто не сходить на эту мессу, когда ты у неё в гостях? Просто не слушай, что там говорят, и всё.       Ванесса повернулась на бок, лицом к Джоан.       — Потому что я не верю, что в ком-то из нас есть первородный грех, и я не могу сидеть и слушать, как кто-то вещает об обратном. Я не хочу верить в существо, которое судит и карает подобным образом. И если я ошибаюсь, и Бог всё-таки есть, что ж — я заплачу за это. Потому что добровольно такому Богу я не покорюсь.       Джоан невольно улыбнулась.       — Что смешного?       — Нет, ничего. Просто... ты такая... бесстрашная.       — Я? — удивилась Ванесса.       — Да! Ты такая смелая. Кажется, ты вообще ничего не боишься. А я... не знаю. Я вечно стараюсь не создавать проблем, а ты совсем другая. Ты защищаешь то, во что веришь. И мне нравится то, во что ты веришь.       — Правда? — тихо спросила Ванесса.       — Ты ведь говоришь, что не веришь в Бога, который умеет ненавидеть? И если такой Бог существует, ты останешься верна себе.       — Да, именно так... да.       — Это же невероятно отважно! И красиво.       — А ты? — голос Ванессы стал еще тише. — Ты веришь в Бога?       — Думаю, да. Но совсем не так, как ты об этом говоришь.       Ванесса легла поудобнее, и Джоан последовала её примеру.       — Расскажи, — попросила Ванесса.       — Ну, мои родители — протестанты. Они верят, что Бог создал мир за шесть дней. Что Ева произошла от Адама. Что Земле шесть тысяч лет.       — Но тебе это не подходит.       Джоан покачала головой.       — Земле как минимум четыре с половиной миллиарда лет. Мы знаем это объективно. Поэтому мне пришлось задавать себе совсем другие вопросы.       — Потому что наука и Бог несовместимы?       Джоан приподнялась.       — Нет-нет-нет. Совсем наоборот. Я так не считаю.       — Но почему? Почему, когда тебе говорят, что Бог создал человека из ничего, а потом ты узнаешь об эволюции — почему вся эта картина мира не рушится для тебя?       — Потому что есть столько способов определить, что такое Бог, а во Вселенной всё еще столько неизведанного. Я бы никогда не сказала, что наука уничтожила саму возможность существования Бога. Уверена, что при моей жизни этого не случится. И думаю, если бы это произошло, мы бы что-то безвозвратно потеряли. Или, скорее, я надеюсь, что если это и случится, то только потому, что будет открыто нечто еще более невероятное.       Ванесса улыбнулась.       — Ты так страстно рассуждаешь о Боге, — сказала она. — Я и не подозревала.       — Я страстно рассуждаю о Млечном Пути, — поправила Джоан. — И я думаю, что Бог — в нем.       — Я внимательно слушаю...       Джоан взглянула на неё с сомнением:       — Тебе, правда, интересно всё это слушать?       — Я заинтригована, — подтвердила Ванесса.       — Честно?       — Умираю от любопытства. Хочу знать всё.       Джоан просияла. За всё то время, что она наблюдала за другими, она так и не поняла этой особенности влюбленности: что кто-то может смотреть на тебя так, будто ты — центр мироздания. И пусть ты знаешь, что это не так, ты позволяешь себе на мгновение поверить, что и вокруг тебя может вращаться мир.       — Ладно, — начала Джоан. — Когда мы говорим о Боге, главные вопросы звучат так: «Почему мы здесь?» и «Есть ли во всем этом порядок? Кто-то или что-то здесь главный?» Но дело в том, что наука как раз и занимается поиском ответов на эти самые вопросы.       — Наука ищет смысл жизни?       — Наука ищет порядок во Вселенной. Именно так.       — Допустим...       — Общая теория относительности объясняет законы макромира, того, что мы видим глазами. Квантовая механика объясняет мир субатомный — электричество, свет.       — Гравитация и электромагнетизм — тут я за тобой успеваю.       — Добавь к ним еще две силы, известные нам во Вселенной — сильное и слабое взаимодействие...       — Слышала о таких.       — Ну вот, видишь! Это уже само по себе — колоссальный порядок! Всем, что мы знаем со времен Большого взрыва, управляют эти четыре силы. Мы все связаны этими четырьмя правилами. Это как минимум начало понимания того, как мы здесь оказались. Да, нам всё еще нужна единая теория — наше понимание законов гравитации и квантовой физики пока не стыкуется друг с другом.       — Существенная оговорка.       — Но единая теория существует. Она должна существовать. Просто мы её еще не вычислили. И я думаю, что стремление найти один закон, объясняющий Вселенную — это, конечно, наука, но в то же время это и есть поиск Бога.       — Не того Бога, о котором говорит большинство, — заметила Ванесса. Джоан задумалась.       — Еврейский философ Спиноза говорил, что Бог не обязательно создал Вселенную — Бог и есть Вселенная. Развитие Вселенной — это Бог в действии. А значит, наука и математика — часть Бога.       — А мы — часть Бога, потому что мы часть Вселенной, — подхватила Ванесса.       — Или даже больше: мы и есть Вселенная. Я бы зашла так далеко, что сказала бы: человек — это не столько «кто», сколько «когда». Мы — мгновение во времени, когда все наши клетки сошлись в этом теле. Но наши атомы были многим до нас и станут многим после. Воздух, которым я дышу — тот же, которым дышали твои предки. Даже то, что сейчас внутри меня — клетки, воздух, бактерии — это не только моё. Это точка связи с каждым другим живым существом, состоящим из тех же частиц и подчиняющимся тем же физическим законам.       Когда ты умрешь, тебя похоронят или кремируют. Со временем ты вернешься в землю. Ты и так уже часть этой земли. Разве нужно лучшее оправдание тому, чтобы беречь эту планету и всё на ней, чем знание о том, что мы — продолжение друг друга?       Джоан так часто думала об этом, что сама удивилась, осознав: она впервые облекла эти мысли в слова. И какое же это было удовольствие — высказать всё до конца.       — Деревьям нужен наш выдох, а нашему вдоху нужны деревья, — продолжала она. — Мы, ученые, называем это симбиозом, последствием эволюции. Но естественные последствия нашей связи друг с другом — вот что для меня Бог. Я верю в это, потому что вижу это своими глазами. Знаю, что это существует. Но я верю в это еще и потому, что хочу в это верить. Я хочу тратить силы не на мысли о том, как на мои поступки посмотрит какой-то старик в небесах, а на то, как мои действия влияют на всё живое и неживое вокруг. Жизнь — это и есть Бог. Моя жизнь связана с твоей и с жизнями всех на этой планете. Разве это не делает нас мгновенно должниками друг перед другом? И разве это не дарит утешение — ведь мы не одиноки?       Ванесса улыбнулась ей:       — Это всё?       Джоан прикусила губу:       — Не знаю. Наверное.       — Знаешь, — сказала Ванесса, — когда летишь на самолете, людей на земле не видно. Видны только города, где они живут, и кварталы, в которых они засыпают. Оттуда, сверху, все кажутся такими одинаковыми, у них столько общего, а они этого не замечают. Но я — я это вижу, когда я там, в небе.       — Вот именно! Мы и есть друг у друга. Наверное, я слишком потрясена всем этим — слишком тронута, — чтобы не испытывать того трепета, который другие находят в церкви.       Ванесса посмотрела на неё:       — Когда-нибудь я хочу пролететь с тобой над Скалистыми горами рано утром, когда солнце только встает и падает на хребет под тем самым углом... Это напоминает мне свет, проходящий сквозь витражи в церкви, куда мать водила меня каждое воскресенье. И я уверена, ты тогда скажешь: «Это Бог».       — И я скажу: «Это Бог»! Не только потому, что это красиво, а потому что рассвет над горами — часть самой Вселенной. Всё вокруг, все мы — это Бог.       Она заметила, что Ванесса смотрит на неё и улыбается.       — Наверное, я несу какую-то чушь, будто я под кайфом, — смутилась Джоан. — Хотя откуда мне знать.       Ванесса рассмеялась:       — Не волнуйся, я всё прекрасно поняла. — Она заложила руки за голову. — Ты кому-нибудь рассказывала всю эту свою теорию?       — Это не моя теория! В это верил Эйнштейн. Многие цивилизации приходили к чему-то подобному. Но... нет, никто никогда не спрашивал.       Ванесса улыбнулась:       — Что ж, ты гениальна. Зря ты пошла в науку. С твоим добрым лицом и таким даром убеждения тебе бы в проповедники пойти. — Она снова притянула Джоан к себе.       Джоан рассмеялась:       — Уверена, таких, как я, в проповедники не берут.       — Да уж, пара неподходящих качеств у тебя найдется, — прошептала Ванесса, утыкаясь лицом в изгиб шеи Джоан. И тут она произнесла слова, которые Джоан осознала не сразу: — Я люблю тебя, ты же знаешь.       Джоан замерла, пытаясь совладать с собой. Ей показалось, что она сейчас снова покроется крапивницей.       — Я этого не знала, — ответила она, стараясь звучать как можно спокойнее.       — Я никогда и никому этого не говорила.       Джоан отстранилась и заглянула ей в глаза:       — Я тоже тебя люблю.       — Да? — Ванесса улыбнулась своей обезоруживающей кривоватой улыбкой. — Ого. Подумать только, какое счастье — быть той самой девушкой, которую любит Джоан Гудвин.       — Вот именно, — эхом отозвалась Джоан, обнимая Ванессу и прижимаясь к ней всем телом. Она слышала, как бьется её сердце.       Через несколько минут Ванесса спросила, не пора ли уже вставать и искать какую-нибудь открытую закусочную, чтобы позавтракать. Но Джоан не шевельнулась. Она лишь крепче прижала Ванессу к себе. Всё, о чем она могла думать — это о том, как же ей повезло, что сегодня Земля находится именно в девяноста трех миллионах миль от Солнца: достаточно далеко, чтобы было тепло, но не слишком жарко. Ровно на том расстоянии, которое нужно для жизни.       В те утра, когда Ванесса оставалась у Джоан, она ускользала из квартиры около четырех часов утра.       Когда они сидели в барах, Ванесса частенько вспоминала какого-то бывшего парня, которого никогда не существовало.       Когда Донна при всех во «Френчи» спросила Джоан, не хочет ли она сходить на свидание с приятелем Хэнка, Джоан ответила, что с удовольствием, и пригубила вино, прекрасно зная, что никогда не перезвонит этому парню. Но когда она поймала взгляд Ванессы, той не нужно было даже улыбаться, чтобы Джоан почувствовала тепло в груди.       Они тщательно выбирали, как часто и где проводить вечера вместе — всё чаще у Ванессы, а не у Джоан. Теперь Джоан понимала, почему Ванесса поселилась так далеко от Центра — ей была жизненно необходима эта приватность.       Это было непросто.       Но, боже, как же это было хорошо.       Тем ноябрьским утром Джоан проснулась в мягкой постели Ванессы и, выйдя на кухню, обнаружила, что та приготовила суфле с грюйером.       Джоан откусила кусочек — горячий, прямо из формы, — стоя над раковиной с вилкой в руке.       — Ты вообще-то можешь сесть, — заметила Ванесса. Но Джоан была слишком занята следующей порцией, чтобы искать тарелку и стул.       — Ты отлично готовишь, — сказала Джоан.       — Давно мне не для кого было готовить, — ответила Ванесса.       Джоан прислонилась к раковине, невольно гадая, для кого еще Ванесса пекла суфле. Но она не знала, как спросить об этом, не выдав того, насколько её задевает ответ.       — Мне скоро нужно забирать Фрэнсис. Барб идет в какое-то агентство знакомств, — сообщила Джоан. А затем добавила: — Хочешь поехать со мной?       Ванесса принялась протирать столешницу.       — О...       Джоан уставилась на неё.       — «О»?       Ванесса перестала тереть и повернулась к Джоан. Теперь они стояли, прислонившись к столешницам друг против друга. Джоан пришлось сделать над собой усилие, чтобы не скрестить руки на груди.       — Прости, — сказала Ванесса. — Я просто... не считала само собой разумеющимся, что мы будем знакомиться с семьями друг друга.       Джоан не сводила с неё глаз. Она старалась не показать, как у неё падает сердце. За последние месяцы Джоан поняла, как трудно порой не сорваться на крик. В одну минуту ты вибрируешь от восторга, но эта же энергия мгновенно может превратиться в страх или гнев. Она никогда не жила так близко к пределу собственных эмоций, и это выматывало.       — Хорошо, — произнесла Джоан. — Ты имеешь в виду... вообще никогда?       Ванесса нахмурилась.       — Я... я не знаю. У меня никогда такого не было.       — Ты никогда не встречалась с кем-то настолько долго, чтобы познакомиться с семьей?       — Понимаешь, обычно я — тот человек, которого девушки не спешат приводить домой, — сказала Ванесса так, будто это была отличная шутка, понятная им обеим.       — И ты никогда не хотела... — начала Джоан. — Представить кого-то своей матери?       Ванесса хмыкнула:       — Нет.       — Ну, уж с семьей какой-нибудь бывшей девушки ты наверняка знакомилась...       Ванесса задумалась.       — Не уверена, что я вообще когда-либо называла кого-то «своей девушкой». Это звучит как... как что-то из школьных времен?       — Понятно, — ответила Джоан, не в силах смотреть на неё. Она кивнула. — Конечно.       — Слушай, я... — Ванесса вздохнула. — У меня всегда были такие отношения, как у нас сейчас. Я никогда не видела себя человеком, который знакомится с чьей-то племянницей. Мы же не в той ситуации, когда я могу прийти на воскресный обед и попытаться очаровать твою родню.       — Я это знаю, — отрезала Джоан, стиснув зубы. Но она не была уверена, что действительно это знает.       — Но, — добавила Ванесса. — Я еще никогда не чувствовала к кому-то того, что чувствую к тебе.       Джоан с трудом сдержала улыбку. Ванесса умела обезоруживать её в мгновение ока.       — Я не прошу тебя знакомиться с Барбарой, — наконец сказала Джоан. — Или с родителями. Я понимаю, это совсем другое. Но у меня есть жизнь, и в ней есть части, которыми я хочу с тобой поделиться. Не делай вид, будто я из-за этого какая-то ненормальная.       Ванесса улыбнулась и сократила расстояние между ними, упершись руками в столешницу по обе стороны от Джоан.       — Разве я так со стороны выгляжу?       Джоан рассмеялась, уклоняясь от поцелуя Ванессы.       — Немножко!       Ванесса промахнулась мимо её губ и поцеловала в шею.       — Ну, я вовсе не считаю тебя ненормальной.       — Значит, когда-нибудь ты познакомишься с Фрэнсис, — Джоан решительно кивнула. — Замечательно.       Ванесса рассмеялась и прижалась всем телом к Джоан, уткнувшись лицом ей в ухо.       — Но-но-но, — осадила её Джоан. — То, что ты струсила, не значит, что мне не нужно ехать. — Она поцеловала Ванессу в губы. — Я одеваюсь и ухожу, а тебе придется по мне скучать.       Ванесса поникла и застонала так, будто уход Джоан причинял ей физическую боль.       — Может, останешься еще на пять минут? Пожалуйста?       — Нет, — отрезала Джоан, не в силах скрыть счастливую улыбку.