Atmosphere

      Глава 16. Осень 1984 года       Джоан и Ванесса сидели в «Аванпосте» вместе с Донной, которая должна была родить со дня на день.       — Ну, как ты перед стартом? — спросила Донна у Джоан.       Джоан отхлебнула добрую половину бокала. Дико было сознавать, что когда-то вкус ледяного пива не вызывал у нее ровным счетом никакого предвкушения.       — Тебе страшно? — допытывалась Донна.       — Мне? — переспросила Джоан.       — Ну да. До старта всего шесть недель. Я знаю, мужики все как один твердят, что им не страшно лететь, но, по-моему, они врут. А от тебя я надеюсь услышать правду.       За последние несколько недель Джоан кожей ощутила тот факт, что ей предстоит забраться в космический корабль, пристегнутый к гигантскому баку с горючим и двум твердотопливным ускорителям — пугающе хрупким конструкциям. Стоит чему-то пойти не так, и она, возможно, никогда больше не коснется земли.       — Да, — ответила она. — Наверное, мне страшно.       — Страх — это... рациональная реакция, — заметила Ванесса.       — И мне страшно, — подхватила Донна. — У меня еще даже назначения нет, а мне уже страшно.       — Мне тоже, — призналась Ванесса.       Полет Ванессы был назначен на второе после Рождества число. И чем ближе была дата, тем стремительнее становился темп тренировок. Раньше они привыкли не видеться неделями, но теперь порой не могли даже поговорить по телефону.       Джоан с трудом вспоминала, как это — быть настолько одной. Без Фрэнсис. Без Ванессы. Она снова начала бегать по утрам, но это не особо помогало.       — Но при этом я чувствую, что готова, — добавила Ванесса. — Готова встретить всё, что бы там ни случилось. Готова заплатить любую цену, какую с меня спросят. Мне страшно, но я готова.       — Это мужество, — сказала Джоан. — В тебе есть мужество.       Ванесса посмотрела на нее и улыбнулась: — Наверное, так и есть.       Джоан задержала на ней взгляд чуть дольше положенного, улыбнулась чуть более искренне, чем следовало.       Донна внимательно наблюдала за ними. Когда морок рассеялся — когда Джоан, наконец, взглянула на лицо Донны, — она увидела, что та едва сдерживает улыбку. В глазах Донны светился такой огонек, который Джоан расшифровала мгновенно.       Донна знала.       Знала и, пожалуй, знала уже давно.       И ей было всё равно.       Донна прихлебывала свою содовую с биттером, поглядывая на них обеих. И вдруг Джоан почувствовала, как сердце ее переполняется нежностью так сильно, что вот-вот разорвется.       Донна знает! И всё равно будет ее любить, и не перестанет любить, а может, и полюбила-то именно за это.       С ней Джоан была в безопасности. С ней Джоан была в порядке.       Боже, да ведь она всю жизнь задавалась этим вопросом, верно? Всё ли с ней в порядке? В какую бы комнату она ни заходила, она всегда оглядывала людей, сравнивала себя с ними, пытаясь нащупать, где она «не совпадает», и отыскать место, где сможет прийтись к слову. Пыталась понять, нормальная ли она.       И она была нормальной.       Самой что ни на есть.       Джоан хотела сказать что-то — хоть что-нибудь, — но в горле перехватило воздух.       — Тебе надо больше бояться того, что происходит с тобой и Хэнком, — сказала Ванесса, многозначительно вскинув брови. — Этой великолепной невыносимой бомбы, которая в любую минуту взорвет вашу жизнь по прибытии.       Донна рассмеялась.       — Этого я не боюсь. Я боюсь того, что НАСА и все остальные в этом мире начнут мне запрещать, как только я стану матерью. «Как ты можешь оставлять ребенка дома, пока сама в космосе?» — хотя отцы делают это уже, дайте-ка подумать, больше двадцати лет. «Должны ли матери вообще летать в космос?» «Кто присматривает за ребенком, пока ты на работе?» Вот этого я боюсь. Но самого материнства — ни капли.       — Почему? — спросила Джоан.       — Потому что любить кого-то — это чертовски приятно, — ответила Донна. — Это лучше всего на свете. И, бьюсь об заклад, лучше всего, что там, наверху.       Через четыре дня Донна родила Тею; роды длились всего восемь часов. В ту ночь Хэнк обзвонил всех. Когда он набрал Ванессу, было два часа ночи. Ванесса ответила сонным голосом, а Джоан села рядом с ней в постели.       — Ой, поздравляю, Хэнк. Передай Донне, что мы гордимся, — сказала Ванесса. — То есть, что я горжусь.       Джоан знала, что на ее автоответчике, скорее всего, тоже висит сообщение.       В те выходные они поехали к Хэнку и Донне с огромным плюшевым медведем и замороженной лазаньей.       Когда они заехали на дорожку перед домом, оттуда как раз выходил Джимми.       — О, мило, — протянул Джимми, завидев Ванессу с лазаньей. Джоан в это время пыталась выудить медведя с заднего сиденья. — Правильно вы, женщины, это делаете — всю эту «заботу друг о друге».       — Ты с таким же успехом мог бы сам принести еды, — парировала Ванесса, и Джимми хохотнул.       Ванесса несла лазанью, и Джоан махнула ей рукой, мол, иди внутрь без меня.       Когда Ванесса отошла, Джимми притормозил у двери своей машины и обернулся к Джоан.       — Раненько, — сказал Джимми, — для утра, не находишь?       Было девять часов утра воскресенья.       — О чем ты? — спросила Джоан.       — Да так, ни о чем, — бросил Джимми. — Просто вы двое вечно вместе. И рано утром. И поздно ночью.       Джоан посмотрела на него в упор. — О, нет, — произнесла она тоном, настолько снисходительным, насколько смогла выжать из себя. — Неужели у маленького Джимми Хеймана никогда не было просто друзей?       Джимми прищурился, сел в машину и уехал.       Джоан, наконец, вытащила медведя и попыталась унять сердцебиение. Она собиралась позже рассказать об этом Ванессе. Но Донна выглядела такой счастливой, а Хэнк и Ванесса так увлеченно обсуждали предстоящую миссию, и Тея так уютно устроилась на руках у Джоан... Это напомнило ей те времена, когда Фрэнсис была такой пушинкой, что Джоан всё время боялась ее выронить.       День был настолько хорошим, что Джоан просто выбросила этот эпизод из головы. Работы было невпроворот. Не хватало еще переживать из-за какого-то Джимми Хеймана.       Октябрь пролетел так стремительно, что голова шла кругом. Джоан поражалась тому, как долго можно чего-то ждать — как отчаянно хотеть, чтобы оно, наконец, наступило, — и как быстро оно потом обрушивается на тебя.       Симуляции, которые экипаж отрабатывал в последние месяцы, прошли успешно. Джоан чувствовала себя настолько подготовленной, насколько это вообще было возможно. Но в начале ноября она также ощутила, как каждое мгновение наливается всё большим весом по мере приближения заветного дня.       За вечер до того, как Джоан должна была уйти на карантин, она ждала прихода Ванессы, когда зазвонил телефон.       Услышав голос Барбары, Джоан решила, что сестра хочет пожелать ей удачи перед миссией. Но нет. Барбара позвонила поговорить о Дне Благодарения.       — Барб, у меня сейчас есть дела поважнее, чем думать, что я принесу к столу на праздник.       — Джоан, я как раз об этом. В этом году мы не празднуем. Мама с папой не приедут. Мы ничего не устраиваем.       — Что?       — Дэниел везет меня в Гштаад. Джоан моргнула. — Я не понимаю.       — Послушай, я не обязана каждый год собирать всю семью у себя. Это не моя обязанность.       — Я знаю, но зачем ты тащишь Фрэнсис в Гштаад на те несколько дней, что у нее будут выходные? Нельзя таскать ребенка на другой конец света и обратно за четыре дня.       — Не глупи. Она остается в школе.       Джоан крепче сжала трубку. — В каком смысле — остается в школе?       — Она сама попросила не забирать ее домой, — отрезала Барбара.       — Ни на секунду в это не верю.       — Да мне всё равно, во что ты там веришь. Я спросила, хочет ли она соблюдать мои правила или остаться там, и она выбрала остаться. Так что мы забронировали поездку в Гштаад.       — Нельзя оставлять ее одну на праздник. Даже если она сама так сказала.       — Во-первых, это День Благодарения, а не Рождество. Никто не любит День Благодарения. Мы его празднуем только потому, что так принято. И она не одна. Там целая программа для тех, кто остается: дети празднуют вместе. Многие ее друзья будут с ней. Поэтому она и хочет остаться.       — Я на это не куплюсь. Что-то должно было произойти, чтобы она сделала такой выбор. Что случилось?       — Господи, да спроси ее сама. Мы ездили на родительские выходные, и это был кошмар, Джоан.       Фрэнсис говорила Джоан, что Барбара и Дэниел уехали раньше времени, но большего из нее вытянуть не удалось. — Да плевать мне, был это кошмар или нет!       — Она ударила меня ногой по голени!       — Но почему она это сделала? Она бы не стала бить тебя просто так.       — Не знаю, но мне, правда, надоело, что ты вечно принимаешь ее сторону. Она меня ударила. И сказала Дэниелу, что лучше бы я никогда не выходила за него замуж. Я вообще этого не понимаю, потому что в школе о ней отзывы блестящие. Оценки хорошие. Она заканчивает задания раньше всех. Учителя говорят, у нее полно друзей. Все ее любят. Оказывается, она выиграла конкурс эссе среди всей средней школы. Она победила!       — Что ж, это замечательно.       — Вот и я не понимаю. И не собираюсь больше тратить время на выяснение причин. Там она ведет себя безупречно. Так пусть там и остается.       — Конечно, она там ведет себя хорошо — она же на них не злится.       — С какой стати ей злиться на Дэниела? Он ей ничего плохого не сделал.       — Но она-то этого не видит. Она видит только то, что он появился — и ты вдруг перестала обращать на нее внимание.       — Клянусь, иногда ты ведешь себя точь-в-точь как ребенок, — бросила Барбара.       — Эй!       — Нет, я серьезно. Ты так легко встаешь на позицию ребенка, потому что в тебе самой осталось что-то глубоко детское.       — Это уже переход на личности.       — Я, правда, не хочу тебя обидеть. Но подумай сама. Ты ведь после школы ни разу даже на свидание не сходила, верно? Тебя хоть раз по-настоящему целовали? Ты вообще знаешь, как устроена взрослая жизнь? Конечно, ты не понимаешь, что у нас с Дэниелом. Потому что у тебя такого никогда не было.       — И уж конечно, ты не можешь знать, как на самом деле воспитывать Фрэнсис. Я не хочу тебя ранить. Просто... я так долго чувствовала, что ты меня осуждаешь. Очень долго. И наконец, я вижу ситуацию такой, какая она есть. Ты судишь меня, потому что не понимаешь, каково это — быть в серьезных отношениях. Ты не понимаешь, что значит любить. Возможно, ты никогда этого не поймешь. Наверное, ты просто для этого не создана. И это не твоя вина. Просто мне пора перестать позволять тебе забивать мне голову.       — Барбара, это совершенно...       — Что? Тебе может это не нравиться, но в моих словах нет ни капли фактической лжи.       — Есть.       — В каком именно месте?       Джоан хотелось крикнуть, что она прекрасно знает, что значит любить человека. Что в ее жизни были и поцелуи, и свидания, и целая жизнь, о которой Барбара и понятия не имеет. И что — кроме того! — ее мнение всё равно имело бы вес, даже если бы ничего этого не было. Даже если бы Джоан никогда не влюблялась, она всё равно оставалась бы личностью. Она не была ребенком только потому, что ее жизнь не походила на жизнь Барбары. Ей хотелось сказать, что в этом мире полным-полно людей с насыщенной, глубокой судьбой, масштаб которой Барбара со своим крошечным мозгом даже не в состоянии вообразить.       Но когда она прокрутила этот диалог в голове, стало ясно, к чему он приведет, и продолжать не имело смысла.       — Забудь, это того не стоит, — сказала Джоан.       Барбара совершила столько поступков, которые общество считало «неправильными». И Джоан всегда была рядом, заботилась о ней, принимала ее сторону. Сколько ночей Джоан утирала ей слезы, когда та была беременна? Сколько раз она утешала Барбару, когда кто-то отпускал неодобрительное замечание об отсутствии отца?       Правила приличия рано или поздно приходят за каждым: за слишком громким, слишком тихим, слишком сильным, недостаточно крепким. Когда Барбару вышвырнули из круга «приличных людей», она не стала задумываться о несправедливости мироздания — она просто отчаянно рвалась обратно.       В мире найдутся люди, которые будут любить Джоан именно такой, какая она есть. Донна, Грифф. Может быть, родители, и, очень хочется верить, Фрэнсис. Но Барбара никогда не будет в их числе.       Мир полон таких Барбар. В этом-то и была вся беда.       Джоан повесила трубку, не попрощавшись. Она трижды набирала телефон в коридоре школы Фрэнсис, но там было постоянно занято.       Позже Барбара обронит фразу, что никогда не простит Джоан за то, что та бросила трубку.       Но Джоан никогда не сможет простить Барбаре то, что та не любила её так, как Джоан любила сестру. И то, что она не сумела полюбить Фрэнсис так, как любила её Джоан.       На следующее утро Джоан с трудом заставила себя встать с постели. Было так уютно, Ванесса была такой теплой, когда прижималась к ней.       — Мне пора, — сказала Джоан.       Ей нужно было ехать на аэродром, садиться в Т-38 и лететь на мыс Канаверал. Больше недели она не увидит ни Ванессу, ни кого-либо еще, кроме своего экипажа.       До самого утра старта она будет заперта с парнями в жилом блоке.       Лежа в кровати, чувствуя, как ноги утопают в гостеприимном матрасе, а подушка нежно обнимает голову, Джоан пыталась осознать — как она здесь оказалась?       Разве не вчера она была адъюнкт-профессором астрофизики и читала первокурсникам лекции о Копернике? Она возвращалась домой каждый вечер и разогревала ужин. Фрэнсис было шесть, и она каждые выходные оставалась у нее ночевать.       Но пока Джоан делала свои маленькие шаги вперед, мир продолжал вращаться вокруг своей оси. Дни складывались в недели, месяцы и годы, которые люди отмечали по часам и календарям, опираясь на единственное, что могло подсказать им время — на звезды.       Земля летит по своей орбите, подставляясь под теплые объятия Солнца. Лето сменяется осенью, осень — зимой. Вскоре круг замыкается: зимние льды тают весной, а весна переходит в лето. И всё это время из звездной пыли рождаются дети и тянутся ввысь. Они начинают ходить, говорить, запоминают дни недели, месяцы, времена года. А потом они поднимают глаза к небу, чтобы увидеть, откуда они пришли.       А взрослые проводят большую часть дней, глядя вниз. Они влюбляются, совершают ошибки, узнают новое и чувствуют усталость. Они теряют любимых, предают самих себя, меняются или не меняются никогда. Они находят работу, перестают любить и убеждают себя, что если они добьются вот этого самого, то, наконец, станут счастливыми.       День за днем Земля продолжает кружиться, вращаться и нестись сквозь Млечный Путь. Вот почему время никогда не стоит на месте.       И вот почему выбор Джоан — каким бы скромным он ни казался — сложился в нечто величественное. В череде времен года за эти четыре года Джоан обрела всё.       Дело, которое она любила; человека, которого любила; и ту часть самой себя, которую прежде прятала в глубине души.       — Прощай, любовь моя, — прошептала Джоан, целуя Ванессу в висок.       — Возвращайся скорее, — ответила Ванесса.       Джоан было даже приятно от этой боли — боли расставания с ней.       — Т-минус десять... девять... восемь... семь...       Джоан была в полетном скафандре, шлем надет. Она лежала на спине, пристегнутая к креслу на средней палубе. Четверо парней из экипажа, включая Харрисона, сидели на полетной палубе выше. При взлете у нее не было обзора из иллюминатора — только шкафчики перед глазами.       — Шесть... пять... запуск основных двигателей...       Челнок ожил, вибрация дошла до самых костей: корабль проснулся и начал содрогаться. И для нее это стало огромным облегчением — эта дрожь. Ночью она почти не спала — адреналин пульсировал в каждой жилке. Но утро тянулось медленно, методично. Нельзя было спешить или давать волю восторгу. Каждый пункт нужно было проверить один за другим, сверяясь с Центром управления.       Контраст между тем, как она выглядела снаружи — собранной и спокойной, — и тем, что бушевало внутри — невероятный азарт, — был почти невыносим.       И вот, наконец, внешнее совпало с внутренним. Впервые за несколько дней Джоан ощутила абсолютное равновесие.       — ...четыре... три... два... один... ноль... и старт космического челнока «Дискавери».       Грохот зажигания ракет ударил по ней, словно взрыв, швыряя тело ввысь.       Джоан пыталась придумать, как объяснить это чувство Фрэнсис. Словно тебя тащат сквозь ураган, и вся кровь в мозгу приливает к затылку.       «Дискавери» сбросил твердотопливные ускорители. И чем выше поднимался корабль, преодолевая земное притяжение на скорости свыше семнадцати тысяч миль в час, тем сильнее подводило живот. Затем последовали два мощных удара — она знала, что это отделился огромный внешний бак, опустевший от жидкого водорода и кислорода. Затем — отсечка основных двигателей, и наступила тишина.       Какофония, содрогание корабля, давление — всё исчезло. Сменившись пугающим чувством покоя.       Тело Джоан словно подхватил воздух, и она вдруг почувствовала себя мучительно живой — в груди и в животе будто закрутились сальто. Она отстегнулась от кресла.       — Мы на орбите, — услышала она голос командира Донахью.       Желудок ушел в пятки, голова — в грудь. Она сняла одну перчатку и выпустила ее из рук, вовремя вспомнив, что нужно поймать прикрепленный к ней страховочный тросик, когда та начала уплывать. Сняла шлем и глубоко вздохнула.       Она попыталась «доплыть» до иллюминатора, чтобы взглянуть на бескрайний космос и найти линию терминатора, разделяющую тьму и свет на поверхности Земли.       Но в глазах двоилось, картинка шла петлями, как на заезженной видеокассете. В желудке было одновременно и пусто, и тесно. Горло сжалось. Она чувствовала, как к груди подкатывает желчь.       За первый же час в космосе, пока большая часть экипажа принималась за работу, Джоан стошнило трижды.       Это продолжалось виток за витком вокруг Земли. Ее рвало при каждом из многочисленных рассветов и закатов; то, чем она привыкла измерять дни, теперь сменялось каждые девяносто минут. Единственное, что хоть немного утешало её в первые сутки — это то, что Харрисона тошнило тоже.       Его тошнило один день.       Её — три.       Иногда в эти дни, пробираясь в модуль «Спейслэб» для проведения экспериментов, она сражалась с пеленой спутанного сознания. Джоан не всегда могла сфокусировать взгляд, не могла сосчитать пальцы на руках. В какой-то момент она и вовсе потеряла способность чувствовать, где находятся ее руки и как ими управлять. Дважды она не могла выплыть из «Спейслэб», пока не собрала все силы в кулак — словно на Земле машину поднимала, — чтобы протащить себя сквозь люк. На третий день голова разболелась так нестерпимо, что она не могла открыть глаза.       «Что мы здесь делаем?» — думала Джоан. — «С чего мы решили, что имеем право здесь находиться?»       — Смотри на самый маленький предмет, какой найдешь, и не двигайся, — советовал Харрисон, пока они висели в своих спальных мешках.       Джоан только простонала в ответ. Она была полна решимости довести эксперименты до конца, но от одной мысли о них становилось еще хуже.       — В окно не смотри — это не обычная укачка, — предупреждал Харрисон.       — Знаю, — откликнулась Джоан. — Пытаюсь просто не открывать глаза.       — Нет, — настаивал Харрисон. — Сделай как я: смотри на свой ноготь. Столько, сколько выдержишь.       Она смотрела на собственный ноготь шесть с половиной часов.       — Как ты там, Гудвин? — в какой-то момент на четвертый день раздался голос Донны в наушнике. Какая же это была радость — слышать Донну в роли оператора связи! Джоан знала, что было непросто убедить всех разрешить ей так быстро вернуться к работе. Но Донна, очевидно, настояла на своем. Как восхитительно предсказуемо. Джоан не была уверена, что в ней самой нашлось бы столько сил. Но ее приводило в восторг то, что они были у Донны. Что Донна заставит этот мир отдать ей всё, что она хочет, и сразу. — Получше?       Ей хотелось выложить Донне всё. Сказать: «Мне кажется, людям здесь не место. И я боюсь, что всю жизнь надеялась на то, что, как выяснилось, терпеть не могу. И я не знаю, кем я стану, если больше никогда не захочу этого делать».       Но для этого еще будет время. Вместо этого она ответила: — Выживу.       На пятый день, незадолго до конца миссии, Джоан почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы выглянуть в иллюминатор.       Она смотрела вперед, на бескрайнюю, ярко-синюю бездну земных океанов, и впервые за несколько дней вздохнула полной грудью.       Вот она.       Земля.       День над Тихим океаном.       Она посмотрела на западное побережье США — всё в зелени и блекло-коричневых тонах, с ослепительно белыми узорами облаков. Она различила Нижнюю Калифорнию, но не смогла с уверенностью сказать, где проходит граница между Соединенными Штатами и Мексикой. Она не видела стран с их четкими линиями и кордонами. Она видела только материки — единые и неделимые.       Ей показалось забавным в тот момент, что только покорителей космоса, обученных в Америке, называют «астронавтами». А если тебя учили в Советском Союзе — ты «космонавт». Какая нелепая чепуха — выдумывать такие различия, когда Россия и Северная Америка так нежно соприкасаются друг с другом. Она вспомнила «Спутник-1».       Ей было семь лет; они с отцом смотрели на ночное небо, и она увидела спутник в бинокль. Что-то в ней перевернулось от осознания того, что люди отправили что-то в небеса. На той неделе в новостях только и твердили, что «русские» вывели спутник в космос и Америке нужно их догонять.       Но сейчас, глядя на Землю из иллюминатора, Джоан поразилась тому, насколько абсурдно было считать всё это гонкой с каким-то противником. Какими бы ни были провозглашенные или тайные цели программы «Аполлон», достижения каждого человека в космосе были, по ее мнению, общими для всех нас.       Люди додумались, как вывести туда спутник.       Люди слетали на Луну.       И да, в этом челноке сейчас находились одни американцы. Но победа программы «Спейс Шаттл» как победа Америки казалась такой ничтожной по сравнению с той победой, какой она могла и должна была быть.       Посмотрите, что сделали мы — люди.       Мы изучили мир вокруг себя — грязь под ногами, звезды в небе, скорость падения перышка с крыши дома — и научили себя летать.       Для Джоан это было достижение столь же прекрасное, как всё написанное Рахманиновым, как «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи, столь же величественное, как Великая Китайская стена или египетские пирамиды.       Космос не принадлежал никому, но Земля принадлежала им всем.       — Какая же она маленькая, — сказал Харрисон, подплывший к ней. Джоан кивнула. — Средних размеров планета у средней звезды в галактике из ста миллиардов звезд. В мирах из ста миллиардов галактик.       — И на планете почти пять миллиардов человек, — добавил Харрисон. Джоан снова кивнула.       — Трудно поверить, что отдельный человек имеет хоть какое-то значение, — произнес он. — Я знал это и раньше, но по-настоящему осознал только сейчас. Человеческая жизнь... бессмысленна.       Джоан посмотрела на него.       Как так получается, что два человека, находясь, бок о бок и обладая редчайшей возможностью взглянуть на мир иначе, приходят к двум совершенно противоположным выводам?       Глядя на Землю, Джоан чувствовала, как ее захлестывает осознание значимости собственной жизни — и того факта, что единственным смыслом в ней будет тот, который она сама в нее вложит.       Джоан изучала тонкий синий призрачный ореол, окружавший Землю. Атмосфера была такой хрупкой, почти невесомой. Но именно она хранила жизни всех, кого она любила.       Разумная жизнь — вот был ее смысл.       Люди — вот был ее смысл.       Фрэнсис и Ванесса.       Харрисон уплыл, а Джоан осталась у окна, пытаясь разглядеть Даллас. Она думала о Фрэнсис, о том, который там сейчас час, с подругами ли она или играет в хоккей на траве. Думала о Ванессе — в Хьюстоне, в Космическом центре, готовящейся к собственному полету.       Счастливы ли они? Выдался ли у них плохой день? Нужна ли она им? Ничто из происходящего в Техасе не имело значения для Вселенной. Джоан всегда это знала. Но боже, как же много это значило для неё! От этого вся Земля казалась ей яркой, живой и невероятно важной. От этого тонкая полоска атмосферы казалась ей самым прекрасным зрелищем на свете.       Но какой бы красивой она ни была, Джоан хотелось почувствовать её, вдохнуть её аромат, ощутить её вкус. Ей хотелось коснуться её руками.       Джоан хотела домой.