Газовая Плита

Свиньи привели Дарвина во вторник. — Это Дарвин, — объявила Лиза, вталкивая в квартиру высокого чернокожего парня в кипе и с пейсами. — Он не учёный. Он просто еврей. — И чёрный, — добавила Арина. — И у него есть огурец, — закончила Кристина, многозначительно кивая. Тимофей, сидевший на диване в обнимку с Ником, медленно перевёл взгляд на вошедшего. Дарвин выглядел так, будто его только что выдернули с шаббатнего ужина и он ещё не понял, в чём прикол, но уже готов спорить. — Шалом, — сказал Дарвин. — Я не учёный. Сразу предупреждаю. Если вы ждёте теорию эволюции — я могу предложить только теорию о том, почему фалафель лучше всего есть в два часа ночи. — Почему? — спросил Ник. — Потому что в два часа ночи ты уже не задаёшь глупых вопросов. Ты просто ешь. — Логично, — признал Ник. — Итак, — Лиза хлопнула в ладоши, как режиссёр перед съёмкой, — у нас проблема. Огурец Кости умирает. — В смысле — умирает? — переспросил Тимофей. Кристина достала из своего плюшевого рюкзака-свиньи огурец. Он был зелёный, но какой-то... грустный. Кончик завял. Пупырышки поникли. Он выглядел так, будто только что узнал про налоги и экзистенциальную пустоту одновременно. — Это Костин огурец, — благоговейно произнесла Арина. — Тот самый. Из дневника Дарвина. Ну, не этого Дарвина, — она махнула в сторону чернокожего еврея, — а того, учёного. Но этот Дарвин тоже Дарвин. И он должен его спасти. — Почему я? — спросил Дарвин. — Потому что ты Дарвин. — Я Дарвин по паспорту, а не по призванию. Мой отец увлекался биологией. Он ещё назвал мою сестру Галапагос, ей до сих пор в банке кредит не дают. — Это не важно, — отмахнулась Лиза. — Огурец умирает. Нужна сердечно-лёгочная реанимация. — Огурцу? — уточнил Ник. — Огурцу, — подтвердили свиньи хором. Повисла пауза. Тимофей потёр переносицу. Ник начал смеяться, но осёкся под взглядом Кристины — та смотрела с интенсивностью человека, который однажды уже скормил чей-то смех свиньям и готов повторить. — Ладно, — сдался Дарвин. — Давайте сюда овощ. Только учтите: я кошерный. Если огурец не кошерный, я не могу к нему прикасаться. — Он кошерный, — уверенно сказала Арина. — Мы проверили. Он вырос на кошерной земле. Его поливали кошерной водой. Его собирал кошерный фермер по имени Моше. — Моше? Реально? — Отказано, — сказала Лиза. — Не задавай вопросы. Просто делай СЛР. --- Дарвин уложил огурец на стол. Тот лежал, беззащитный и зелёный, как крошечный покойник vegetable-ского происхождения. — Так, — Дарвин закатал рукава. — Сердечно-лёгочная реанимация. Тридцать нажатий, два вдоха. Где у огурца сердце? — У него нет сердца, — сказал Тимофей. — Отказано, — хором ответили свиньи. — У него есть душа, — сказала Кристина. — А где душа, там и сердце. Это теология. — Я еврей, — напомнил Дарвин. — У нас с теологией сложные отношения. Но я попробую. Он начал нажимать на огурец. Тридцать раз. Ритмично. Счёт вёл на иврите — «эхад, штаим, шалош...» — потому что, как он объяснил позже, «если уж реанимировать кошерный огурец, то с правильным акцентом». — Теперь вдохи, — скомандовала Арина. — Я не буду целовать огурец. Я даже с людьми не целуюсь до третьего свидания, а тут — овощ. — Это не овощ! — возмутилась Кристина. — Это Костин огурец! Историческая ценность! Дарвин его ел! — Какой Дарвин? — уточнил Дарвин. — Оба! — заорали свиньи. — ДЕЛАЙ ВДОХИ! Дарвин вздохнул, пробормотал «Адонай, прости» и сделал два вдоха в огурец. Огурец не шевелился. — Ещё цикл, — скомандовала Лиза. — Может, дефибриллятор? — предложил Ник. — У нас нет дефибриллятора, — сказала Арина. — У меня есть газовая плита, — зачем-то вставил Ник. — Может, если подогреть... — Отказано, — отрезали свиньи. — Ты даже плиту разжечь не можешь. — Эй! — Правда глаза колет, — пожала плечами Кристина. --- Именно в этот момент дверь открылась, и в квартиру вошёл Глеб Воздухан. Он не стучал. Сигма-боссы не стучат. Они просто материализуются в помещении, и воздух вокруг них становится плотнее, как перед грозой. Глеб был одет во всё чёрное. Чёрный костюм, чёрная водолазка, чёрные очки — хотя на дворе был вечер. Он снял очки, сложил их в карман и оглядел присутствующих взглядом человека, который только что пришёл на совещание и уже знает, что все облажались. — Я так понимаю, — произнёс он низким, вибрирующим голосом, — огурец умер. — Мы делаем СЛР! — возмутилась Лиза. — Я вижу. Еврей в кипе делает искусственное дыхание корнишону. Это либо начало анекдота, либо конец моей веры в человечество. — Ты — Глеб Воздухан, — выдохнула Арина с благоговением. — Сигма-босс. Альфа из альф. Человек, который не следует правилам, потому что правила следуют за ним. — Я в курсе, кто я, — Глеб прошёл через комнату и встал над столом, глядя на огурец. — Дарвин. — Что? — Дарвин поднял голову, не прекращая нажатий. — Ты делаешь СЛР огурцу. Ты понимаешь, что это овощ? — Он кошерный, — слабо возразил Дарвин. — Это не меняет его ботаническую классификацию. Ты еврей, а не волшебник. Остановись. Дарвин остановился. Огурец лежал неподвижно. — Он мёртв, — констатировал Глеб. — Нет! — Кристина прижала рюкзак-свинью к груди. — Костин огурец не может умереть! Дарвин его съел! Он вошёл в историю! — Дарвин съел другой огурец, — поправил Глеб. — Это был свежий огурец. А этот — тот, что вы таскаете в рюкзаке-свинье уже три недели. Он протух. Посмотрите на него. Он не «зелёный как Костин огурец». Он зелёный как зависть Беля. — Кстати, о Беле, — встрял Тимофей. — Молчи, альфа, — Глеб поднял руку. — Твой момент позже. Сейчас я говорю. Тимофей послушно замолчал. Даже Ник, который обычно не замолкал ни перед кем, почувствовал необъяснимое желание сесть ровнее. Глеб обвёл взглядом комнату: — Итак. Подведём итоги. Бель — тварь, но мы это уже знаем. Ник — добрый, но газовую плиту не освоил и, вероятно, не освоит никогда, потому что это не его путь. Тимофей — альфа, но альфа не означает «неуязвимый». Свиньи-сталкеры... — он посмотрел на Лизу, Арину и Кристину, — ...эффективны, но нуждаются в контроле. Ты, — он указал на Дарвина, — молодец, что пытался. Реанимировать мёртвое — это еврейская традиция. Но иногда мёртвое должно оставаться мёртвым. — А что насчёт тебя? — спросила Кристина. — Ты кто такой, чтобы нас судить? Глеб надел очки. Медленно. Ритуально. Как меч в ножны. — Я Глеб Воздухан. Сигма. Я не сужу. Я наблюдаю. И то, что я наблюдаю, — это группа людей, которые собрались в субботу вечером, чтобы делать СЛР огурцу. Знаете, что это значит? — Что? — хором спросили все. — Это значит, что вы — мои люди. Он развернулся к Тимофею и Нику: — Особенно вы двое. Белая индукционная плита и чёрный газ, который не зажигается. Вы даже не представляете, насколько вы важны для экосистемы этого города. Бель пытался вас разлучить? Отказано. Он уже в прошлом. Сейчас важно другое: огурец Кости мёртв. Это конец эпохи. И начало новой. Эпохи, где огурец не нужен. Потому что огурец — это просто огурец. А вы — это вы. — Это... глубоко, — признал Дарвин. — Но что нам делать с мёртвым огурцом? Глеб посмотрел на огурец. Потом на Дарвина. Потом на газовую плиту. — Ник, — сказал он, — ты так и не научился её разжигать? — Нет, — признался Ник. — Тогда сделаем погребальный костёр. Огурец Кости уйдёт в Валгаллу. Дарвин прочитает кадиш. Свиньи споют. А вы, — он указал на Тимофея и Ника, — будете держаться за руки и запомните этот момент. Потому что это момент, когда всё меняется. — А ты? — спросил Тимофей. Глеб Воздухан впервые за вечер улыбнулся. Это была улыбка сигмы — едва заметная, но многообещающая. — А я буду наблюдать. Это моя работа. --- Час спустя они стояли на балконе. Газовая плита была вынесена наружу (Тимофей держал, Ник тащил, Глеб комментировал). Огурец Кости лежал на конфорке, облитый чем-то, что Дарвин назвал «кошерным бензином», а все остальные — «подозрительной жидкостью из-под раковины». Дарвин читал кадиш, перемежая иврит комментариями: «...и да будет благословенна память этого овоща, который, если честно, я видел первый раз в жизни, но уже скорблю...» Свиньи пели «сиксевен» а капелла. Получалось чудовищно, но искренне. Ник держал Тимофея за руку. — Знаешь, — прошептал Ник, — когда я говорил про огонь и газовую плиту, я не это имел в виду. — Я знаю, — ответил Тимофей. — Но это лучше. Глеб Воздухан стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на пламя. В его глазах отражался огонь — или, возможно, это был просто отблеск уличного фонаря. — Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — начнётся новый день. Бель попытается вернуться. Свиньи продолжат сталкерить. Дарвин пойдёт в синагогу и будет спорить с раввином о том, считается ли СЛР огурца мицвой. А эти двое, — он кивнул на Тимофея и Ника, — будут жить дальше. Потому что они альфа и альфа. Два альфы. Это редкость. Это стоит беречь. — А ты? — спросила Кристина. — А я исчезну. Как сигма. Мой выход — через балкон. — Там четвёртый этаж, — заметил Дарвин. Глеб перекинул ногу через перила: — Сигма не падает. Сигма приземляется. И спрыгнул. Все бросились к перилам. Внизу, на газоне, абсолютно невредимый, стоял Глеб Воздухан и поправлял галстук. — До встречи, огурцы, — сказал он, не повышая голоса, но почему-то все услышали. — И помните: отказано — это не конец. Это начало. Он ушёл в ночь. Свиньи рыдали. Дарвин благословлял. Ник и Тимофей целовались на фоне горящей газовой плиты. Огурец Кости догорал, испуская зелёный дым — как символ, уставший быть символом, но всё ещё выполняющий свою работу. Где-то далеко Бель смотрел в окно, чувствуя, что проиграл. Но это уже не имело значения. Потому что в этой истории победила не любовь, не дружба и не сигма-философия. Победил абсурд, который держал всё это вместе, как кошерный клей для разбитых сердец и мёртвых овощей.