Газовая Плита

Бель подстригся в четверг. Это было не просто решение. Это был манифест. Крик души. Попытка доказать вселенной, что он изменился. Что он больше не та тварь, которая сливала фотки, манипулировала Тимофеем и пыталась разлучить альфу с его чёрным бойфрендом, который не умеет пользоваться газовой плитой. — Новая жизнь, — сказал Бель своему отражению, выходя из барбершопа. — Новый я. Отражение посмотрело на него с ужасом. Отражение было право. Барбер, пожилой азербайджанец по имени Эльдар, сделал всё, что мог. Но Бель пришёл с фотографией какого-то корейского айдола и сказал: «Хочу как у него». Проблема была в том, что Бель — чернокожий. У него была совершенно другая текстура волос. Эльдар честно пытался объяснить это на смеси русского, азербайджанского и отчаяния, но Бель был непреклонен. — Я заплачу двойной тариф. — Дорогой, за тройной тариф я тебе хоть ирокез сделаю, хоть лысину, — вздохнул Эльдар. — Но природу не обманешь. Ты чёрный. У тебя волосы — благословение. А ты хочешь эту... эту корейскую жидкую хуйню. Аллах простит, я не виноват. — Ты мусульманин, а я — бывшая тварь. У нас диалог культур. Стриги. Эльдар подстриг. Результат был... охуителен в самом буквальном смысле. Бель вышел из барбершопа с причёской, которая напоминала одновременно взрыв на макаронной фабрике, неудачный химический опыт и газовую плиту Ника после очередной попытки приготовить яичницу. — Пиздец, — сказал Бель своему отражению в витрине. Отражение не ответило. Отражение было в ахуе. --- Настя ждала его в кофейне. Настя была единственным человеком, который всё ещё общался с Белем. Не потому что она его любила. Не потому что она его простила. А потому что она сама была немножко тварью, и они с Белем состояли в негласном клубе «Мы мудаки, но хотя бы честные». Клуб был маленький: два человека, одна кофеварка и общая ненависть к окружающим. Настя была белой, тощей, с чёрным каре и глазами, которые видели твои слабые места и уже придумывали, как туда ударить. Она работала бариста, но только потому, что «работа с людьми позволяет их ненавидеть легально и с зарплатой». Она пила чёрный кофе без сахара — и когда Глеб Воздухан узнал об этом, он сказал: «У неё потенциал. Но она использует его во зло. Это не сигма-путь. Это сигма-дьявол». Настя, услышав это, ответила: «Передай своему Воздухану, что я не дьявол. Я просто сука. Это разные вещи». Когда Бель вошёл в кофейню, Настя подняла глаза от телефона, и её лицо прошло через пять стадий: удивление, неверие, ужас, злорадство и, наконец, тотальный, всепоглощающий пиздец. — БЕЛЬ, — сказала она голосом, который был слышен даже на кухне, — ЧТО У ТЕБЯ НА ГОЛОВЕ?! — Новая стрижка. — Это не стрижка. Это ебаный теракт. Кто это сделал? У этого человека есть лицензия? Или он просто ненавидит чёрных?! — Эльдар. Он азербайджанец. Он мусульманин. Он не может ненавидеть чёрных. — Мусульмане — это люди мира, но Эльдар, судя по результату, объявил тебе личный джихад. Посмотри на себя! Ты выглядишь как одуванчик, который пережил апокалипсис. Как газовая плита после того, как Ник попытался её разжечь. Как Костин огурец, если бы Костин огурец был волосатым. — Спасибо за поддержку, — мрачно сказал Бель, садясь. — Я твоя единственная подруга. Моя работа — не поддерживать, а ебать мозги. Но сейчас я делаю и то, и другое. Потому что ты реально урод. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Ты думал, что ты урод морально. А теперь ты урод эстетически. Двойной удар. Ты как павлин, который осознал, что его перья — хуйня. Трагично. Красиво. Я бы заплакала, но мне лень. Бель заказал огуречный лимонад (привычка, оставшаяся со времён одержимости Костиным огурцом, — он не мог избавиться от неё, как от герпеса). Настя принесла лимонад и села напротив. — Ладно, — сказала она, — давай по факту. Ты подстригся. Это хуйня. Что дальше? — Я хочу вернуться в компанию. — В компанию? — Настя заржала. — В ту компанию, где Ник — чёрный гей, который не умеет разжигать плиту, Тимофей — альфа с синдромом спасателя, Дарвин — чёрный еврей, реанимирующий огурцы, три свиньи-сталкера с влв-повесткой, Лиля — мусульманка с тринадцатого этажа, и Глеб Воздухан, блять, который наблюдает?! В эту компанию?! — Да. — Бель, ты ебанулся. Они тебя сожрут. Не метафорически. Они реально устроят тебе ад. У них есть Глеб Воздухан. Ты знаешь, что такое воздуханство? — Это религия? — Хуже. Это философия. Воздуханство — это когда ты просто существуешь, а Глеб на тебя смотрит и делает выводы. Его выводы всегда точны, всегда болезненны и всегда произносятся с интонацией «я знал это до того, как ты родился». Ему не нужно оскорблять тебя. Он просто скажет: «Бель подстригся, потому что потерял контроль. Стрижка — это крик о помощи. Но помощь не придёт. Я наблюдаю». И ты почувствуешь себя говном. — Я уже чувствую себя говном. — Тогда ты готов. Но учти: я не пойду с тобой. Я не хочу, чтобы меня ассоциировали с твоей головой. — Ты моя единственная подруга. — Именно поэтому я остаюсь здесь. В кофейне. На безопасном расстоянии. Дружба — это поддержка на дистанции. Очень большой дистанции. Желательно через экран. --- Первым Беля увидел Дарвин. Дарвин шёл из синагоги (хотя он не был религиозным, он говорил, что «посещать синагогу по пятницам — это как ходить в спортзал: не веришь, но для тонуса полезно»). Он нёс в руке Кости Второго — огурец теперь был его постоянным спутником, как у других — собака или совесть. — Шалом, — начал Дарвин по привычке, но осёкся. — Охуеть. — Привет, Дарвин. — Нет. Подожди. Дай мне осознать. — Дарвин снял кипу, протёр лоб, надел кипу обратно. — Бель. Это ты? — Я. — У тебя на голове... что? — Стрижка. — Это не стрижка. Это крик о помощи. Я не учёный, но я еврей, а евреи понимают в страданиях. Это, — он указал на голову Беля, как на место преступления, — это не волосы. Это улика. — Какая улика? — Улика того, что ты сошёл с ума. В Торе сказано: «Не порть образ свой, ибо создан ты по подобию». Ладно, там не совсем это сказано. Но смысл такой. Ты испортил образ. Ты теперь не по подобию. Ты теперь по подобию... я даже не знаю. По подобию того, что остаётся в раковине после мытья посуды. — Спасибо, Дарвин. Очень поддерживающе. — Я не поддерживаю. Я констатирую. Как Глеб Воздухан, только с религиозным образованием. — Ты веришь в воздуханство? — Я верю в очевидное. А очевидное — это то, что твоя голова сейчас выглядит как огурец, который забыли в холодильнике на три месяца. Кстати, об огурце. Кости Второй, посмотри на это. — Дарвин поднял огурец к лицу Беля. — Видишь, Кости? Это Бель. Он был тварью. Теперь он урод. В Талмуде есть дискуссия, что хуже. Я склоняюсь к «урод», потому что уродство видно сразу, а тварь может маскироваться. — Я могу это исправить? — спросил Бель. — Стрижку? Нет. Это надо сбривать под ноль и начинать заново. Как отношения с Тимофеем. Но, в отличие от стрижки, Тимофей уже не растёт обратно. — Это метафора? — Это факт. Тимофей — альфа. У него теперь есть Ник. И газовая плита. И свиньи. И Лиля, которая молодая мусульманка с тринадцатого этажа и почему-то всё ещё не выгнала вас всех из своей жизни. У тебя нет шансов. — Я научился разжигать газовую плиту. Дарвин замер. Потом медленно произнёс: — Ты — что? — Научился. Разжигать. Газовую. Плиту. — Чью? — Ника. Дарвин молчал секунд десять. Потом сказал: — Ты проник в квартиру Ника и тайно тренировался разжигать его плиту? — Да. — Ты понимаешь, что это звучит как начало триллера? Как «Паранормальное явление», только с газовой плитой? Как «Пила», но вместо пилы — конфорка? — Я хотел доказать, что я лучше. — Ты доказал, что ты сталкер. Не как свиньи — они милые сталкеры. Ты — жуткий сталкер. Есть разница. Свиньи носят рюкзак-свинью и поют «сиксевен». Ты проникаешь в квартиры и трогаешь чужие плиты. Это разный уровень. Дарвин развернулся и ушёл, но через три шага обернулся и добавил: — И да. Стрижка реально пиздец. Я буду молиться за тебя. Но не потому что ты мне нравишься. А потому что ты теперь выглядишь так жалко, что даже Яхве, наверное, в ахуе. --- Свиньи настигли Беля в парке. Они возвращались с очередной миссии — покупки протеиновых батончиков для Арины («подход шестой, повторение двадцатое, я почти достигла 9.7», — сказала она, и Кристина чуть не блеванула от гордости). Увидев Беля, они остановились как вкопанные. — Это... — начала Кристина. — Бель, — закончила Лиза. — У него... — Арина прищурилась, оценивая стрижку с аналитической точностью, которой научил её Тимур («смотри на мир как на подходы — повторения важны, но техника решает»), — ...на голове произошло преступление. Свиньи окружили Беля. Три лица, три выражения ужаса, один плюшевый рюкзак-свинья, который, казалось, тоже осуждал. — Бель, — Кристина обошла его по кругу, как акула, — я хочу задать тебе один вопрос. — Какой? — Ты ебанулся? — Я подстригся. — Ты подстригся? — Лиза всплеснула руками. — Ты подстригся?! Я думала, ты сунул голову в блендер! Я думала, на тебя напали бешеные белки! Я думала, это инсталляция современного искусства под названием «Пиздец»! — Это креативно, — попытался защищаться Бель. — Креативно? — Кристина задохнулась от возмущения. — Креативно — это когда ты добавляешь корицу в кофе. А это, блять, военное преступление. Женевская конвенция запрещает такие стрижки. Я не юрист, но я уверена. Арина, единственная, кто сохраняла относительное спокойствие, сказала: — Тимур говорит, что стрижка — это форма самовыражения. Но Тимур также говорит, что самовыражение должно быть системным. А в твоей стрижке нет системы. В твоей стрижке есть хаос. И не тот хаос, который мы, свиньи, представляем. Мы — организованный хаос. Ты — дезорганизованное нечто. — Это расизм? — спросил Бель. — Что?! — хором заорали свиньи. — Может, вы буллите меня, потому что я чёрный, и вам не нравится, как выглядят мои волосы после стрижки? Повисла пауза. Кристина медленно сняла рюкзак-свинью и положила его на скамейку. Это был жест предельной серьёзности. Тишина была такой плотной, что даже птицы перестали петь. — Бель, — сказала она голосом, от которого у Беля пробежали мурашки, — мы буллим тебя не потому, что ты чёрный. Мы буллим тебя, потому что ты мудак. — Мы дружим с Ником — он чёрный, — добавила Лиза, загибая палец. — Мы дружим с Дарвином — он чёрный еврей. Мы дружим с Лилей — она чёрная мусульманка. Ты реально думаешь, что проблема в цвете?! Проблема в том, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ СО СВОЕЙ ГОЛОВОЙ! — Мы бы буллили тебя с такой же энергией, если бы ты был белым, азиатом, фиолетовым или блять инопланетянином, — продолжила Кристина. — Стрижка «газовая плита после взрыва» не имеет расы. Она имеет только последствия. — Это не называется «газовая плита после взрыва»! — Теперь называется! — Арина достала телефон. — Я фиксирую для Тимура. Он сказал, что хочет знать обо всех значимых событиях. Это значимое. Я отправляю ему фото. — Не надо! Но было поздно. Арина уже сфоткала и отправила. Через секунду пришёл ответ от Тимура: «Это что за хуйня? Я думал, Бель — чёрный, а не жертва газонокосилки. P.S. Передай ему протеиновый батончик. Ему нужно восстановление. Волосы — это тоже белок». — Тимур передаёт тебе протеиновый батончик, — сказала Арина. — Я не хочу протеиновый батончик! — Хочешь. Ты сейчас в стадии отрицания. Это первая стадия принятия уродства. Я знаю, Тимур объяснял. У него система. Бель сел на скамейку. Рюкзак-свинья лежал рядом и, кажется, смотрел на него с жалостью. Хуже этого могло быть только одно. И это «одно» случилось. Пришёл Ник. --- Ник шёл через парк, потому что Тимофей отправил его за хлебом. «Альфа не ходит за хлебом, — сказал Тимофей, лёжа на диване. — Альфа делегирует. Ты чёрный гей — ты справишься». Ник хотел возразить, что связь между расой, сексуальной ориентацией и покупкой хлеба сомнительна, но потом вспомнил, что он всё ещё не умеет разжигать газовую плиту, и решил не спорить. Увидев Беля, он замер. — Это... — начал он. — Я знаю, — перебила Кристина. — Стрижка — пиздец. Мы уже описали это двадцатью разными способами. Присоединяйся. — Нет, я не про стрижку. Хотя стрижка реально... охуеть. Я про другое. — Ник подошёл ближе. — Бель, ты знаешь, почему моя газовая плита начала работать? Бель побледнел (насколько чернокожий может побледнеть — получился оттенок молочного шоколада, который полежал на солнце и начал сомневаться в своих жизненных выборах). — Нет, — соврал он. — Врёшь. Ты проник в мою квартиру и тренировался. Три дня. Я видел записи с камер. — У тебя есть камеры?! — Тимофей поставил. Он альфа. Альфа paranoid. Альфа защищает свою территорию. Ты нарушил границы. Ты трогал мою плиту. Без разрешения. Это как трогать чужого мужчину. За это можно получить по лицу. — Я просто хотел доказать... — Что ты лучше меня? — Ник усмехнулся. — Бель, я не умею разжигать плиту. Это мой главный недостаток. Тимофей любит меня несмотря на это. Свиньи шутят про это. Дарвин благословляет плиту каждую пятницу. Лиля молится, чтобы я однажды освоил огонь. Тимур предлагает систему тренировок для розжига. Это часть нашей экосистемы. А ты пришёл и украл мою некомпетентность. Это низко. — Это звучит как метафора, — слабо сказал Бель. — ВСЁ У НАС — МЕТАФОРА! — заорала Кристина. — ЖИЗНЬ — ЭТО МЕТАФОРА! ГАЗОВАЯ ПЛИТА — МЕТАФОРА! ТВОЯ СТРИЖКА — МЕТАФОРА ТВОЕГО МОРАЛЬНОГО РАЗЛОЖЕНИЯ! — Моя стрижка — МЕТАФОРА?! — взвился Бель. — Это просто стрижка! — Ничто не «просто стрижка»! — Лиза ткнула пальцем в его голову. — Это манифест твоего отчаяния. Ты думал: «Я изменю внешность — и изменюсь внутри». Но Глеб Воздухан сказал бы: «Внешность — это симптом. Ты лечишь симптом, а болезнь прогрессирует». И знаешь, как называется твоя болезнь?! — Как?! — МУДАЦТВО! ОСТРОЕ! С ОСЛОЖНЕНИЕМ НА ГОЛОВУ! — Откуда вы знаете, что сказал бы Глеб Воздухан?! — Мы три свиньи, которые бухали с ним энергетиками в четыре утра! Мы знаем воздуханство лучше, чем он сам! У нас есть наклейка «ляшки-вкусняшки» на лбу Кристины как доказательство! — Наклейка всё ещё там? — удивилась Кристина и потрогала лоб. — Блять, реально. --- Настя пришла, когда всё уже было кончено. Она нашла Беля сидящим на скамейке. Рядом лежал протеиновый батончик (Тимур настоял через Арину). Над Белем стояли три свиньи и читали лекцию о воздуханстве. Ник фоткал всё на телефон и отправлял Тимофею с подписью «посмотри на нашего бывшего, он теперь урод». — Дожили, — сказала Настя, садясь рядом. — Тебя буллят даже те, кого ты считал врагами. — Я всех считал врагами, — прошептал Бель. — Знаю. Поэтому я твоя подруга. — Настя достала сигарету, закурила и выпустила дым в сторону свиней. — Эй, стадо. Отвалите от моего урода. — Он твой? — удивилась Лиза. — Он мой проект. Я инвестировала в него три года дружбы. Это как ипотека на говно-квартиру. Бросать жалко, продавать некому. — Грубо, — оценила Кристина. — Я сука. Мне можно. — Ты сигма-дьявол? — спросила Арина. — Глеб говорил про тебя. — Глеб Воздухан говорил про меня? — Настя подняла бровь. — Что сказал? — Что у тебя потенциал, но ты используешь его во зло. И что ты не сигма, а сигма-дьявол. Настя затянулась. Выпустила дым кольцом. Кольцо было идеальным — она тренировалась годами, потому что «если уж быть сукой, то профессиональной». — Передай своему Воздухану, — сказала она, — что я знаю про воздуханство больше, чем он думает. Я наблюдаю за ним, пока он наблюдает за мной. Это взаимное воздуханство. И я видела, как он вчера покупал молоко. Сигма не пьёт молоко? — Сигма пьёт воду и чёрный кофе без сахара, — машинально ответила Лиза. — А он купил молоко. И булочку с маком. И улыбнулся кассирше. Сигма не улыбается кассирше. Я делаю выводы. Свиньи переглянулись. Это была сенсация. Глеб Воздухан — сигма-босс, наблюдатель, человек-тень — купил молоко и улыбнулся кассирше?! Это переворачивало всю доктрину воздуханства. — Зачем ты нам это рассказала? — спросила Кристина. — Чтобы вы поняли: никто не идеален. Даже Глеб. Даже я. Даже Бель со своей ебаной стрижкой. — Она хлопнула Беля по плечу. — Пойдём, урод. Куплю тебе кофе. Огуречный лимонад ты сегодня не заслужил. Бель встал. Свиньи расступились. Ник перестал фоткать. Тишина была почти уважительной. — Спасибо, — тихо сказал Бель. — За что? — Что пришла. — Я же сказала: ты мой проект. А я не бросаю проекты на середине. Даже если проект выглядит как ощипанный петух. — Я думал, ты скажешь что-то доброе. Настя посмотрела на него долгим взглядом. Потом сказала: — Ты — мой единственный друг, Бель. Ты мудак. Ты урод. У тебя стрижка, от которой даже Аллах бы отвернулся, а Яхве бы написал жалобу в небесную канцелярию. Но ты мой мудак. И если эти клоуны ещё раз тебя обидят, я лично приду и вылью им в окно кофе. Без сахара. По-сигма-дьявольски. Свиньи уважительно замолчали. Арина записала это в заметки для Тимура. Лиза одобрительно кивнула. Кристина сняла наконец наклейку «ляшки-вкусняшки» со лба и приклеила её на скамейку — как символ того, что даже посреди буллинга есть место примирению. Бель и Настя ушли. Со стороны они выглядели как пара — чёрный парень с ужасной стрижкой и белая девушка с сигаретой и аурой «я твоя единственная надежда, и это печально». Но они не были парой. Они были чем-то хуже. Они были друзьями. --- Эпилог Вечером в общем чате появилось сообщение от Глеба Воздухана: «Я наблюдал за сегодняшним днём. Бель подстригся. Это плохо. Но Настя пришла за ним. Это хорошо. Настя сказала, что я купил молоко и улыбнулся кассирше. Это правда. Но она не сказала, что молоко было для котёнка. А котёнок — это слабость? Или сила? Думайте. Воздуханство — это не допма. Это путь. P.S. Стрижка Беля — пиздец. Но это тоже путь». Дарвин ответил: «В Торе сказано: "Не суди по внешности". Но в Талмуде уточняется: "Если внешность — пиздец, судить можно. Осторожно. С любовью. Но можно"». Лиля ответила: «Астагфирулла. Я весь день молилась, чтобы не видеть эту стрижку. Аллах не ответил. Я увидела. Теперь я молюсь, чтобы забыть. Аллах всё ещё не отвечает. Кажется, это испытание». Ник ответил: «Я пытался разжечь плиту. Опять не получилось. Но теперь я знаю, что Бель умеет. Это бесит. Но его стрижка бесит больше. Так что я в выигрыше. Наверное». Тимофей ответил: «Я альфа. Я видел фото. Я ржал двадцать минут. Потом вспомнил, что этот человек когда-то меня лапал. Перестал ржать. Потом снова начал. Альфа имеет право на эмоциональные качели». Свиньи ответили хором (одним сообщением с трёх телефонов — они сидели рядом): «Мы буллили Беля. Мы не жалеем. Но Настя крутая. Сигма-дьявол. Уважаем. P.S. Ляшки-вкусняшки — всё ещё лучшая наклейка». Арина ответила: «Тимур проанализировал стрижку Беля и сказал: "Это как неправильный подход. Ты можешь исправить технику, но мышечная память останется". Не знаю, как это относится к стрижке, но звучит глубоко. P.S. Подход седьмой. Техника 9.6. Был плохой день». Тимур ответил: «9.6 — это нормально. Плохие дни — часть системы. Завтра будет 9.7. Я верю. И белок». Настя не ответила. Она читала чат, курила и улыбалась. У неё был доступ ко всему — Бель однажды дал ей пароль, а она не удалила, потому что «шпионаж за врагами моего урода — это часть дружбы». Она видела всё. И она думала, что, возможно, однажды эти идиоты поймут: они не враги. Они просто очень, очень странная семья. Но это будет другая глава. А пока Бель сидел дома, смотрел в зеркало и повторял как мантру: — Волосы отрастут. Волосы отрастут. ВОЛОСЫ, БЛЯТЬ, ОТРАСТУТ. Зеркало молчало. Зеркало боялось.