Домовик

На следующее утро Хуа Чэн проснулся поздно, долго лежал на кровати, глядя в потолок и прислушиваясь к своему телу, слабость ещё не прошла, но голова уже не кружилась, и живот не болел, если не делать резких движений. Он сел, свесил ноги, посидел немного, собираясь с силами, потом встал и побрёл на кухню, но вместо того чтобы готовить себе завтрак, налил стакан воды, выпил его залпом с таблекой и отправился в мастерскую, потому что мысль о трёх потерянных днях не давала ему покоя — выставка приближалась, а новые картины были только в набросках. Се Лянь, который всю ночь просидел на полу у его кровати и только под утро перебрался на свой подоконник в гостиной, смотрел на него и отмечал про себя, что художник выглядит лучше, чем вчера, но всё ещё бледен и двигается медленнее обычного. В мастерской Хуа Чэн включил колонку, и по квартире разлилась классическая музыка, которую Се Лянь уже слышал раньше и которая ему нравилась. Художник сел за мольберт, поправил холст, взял палитру и начал сосредоточенно и быстро работать, пытаясь наверстать упущенное за один день. Часы шли, музыка играла, краски ложились на холст одна за другой, а Хуа Чэн не отрывался от работы, лишь изредка потягивался и тёр затёкшую шею. Он не думал о еде или отдыхе, всё его внимание было поглощено картиной, которая постепенно обретала форму под его кистями. Се Лянь стоял в дверях мастерской и смотрел на это с растущим беспокойством, потому что помнил, что в диете, которую принёс из больницы Хуа Чэн, было написано, что есть нужно регулярно, маленькими порциями, и нельзя пропускать приёмы пищи, иначе ослабленный желудок снова начнёт болеть, а организм плохо будет восстанавливаться. Он подождал ещё немного, надеясь, что художник сам опомнится и пойдёт на кухню, но тот даже не отрывал взгляда от холста, и тогда Се Лянь принял решение приготовить еду самостоятельно. Он никогда раньше не готовил, только видел, как это делают другие, но сейчас нужно было попробовать, потому что художник не мог оставаться голодным. А Се Ляню не хотелось снова видеть его страдающим от боли. Он прошёл на кухню, достал из шкафа кастрюлю, насыпал в неё риса из пачки, которую заметил ещё вчера, и принялся отмерять воду. Но крупа всё равно просыпалась мимо, потому что его пальцы плохо слушались и никак не могли удержать край пакета ровно. Он насыпал её слишком много. В конце концов решил, что лучше пусть будет больше, чем меньше, и высыпал всю пачку. Когда он наконец справился с рисом, то поставил кастрюлю на плиту и принялся нажимать на сенсорную панель. На этот раз ему повезло, плита загорелась, издав тихий звук, от которого Се Лянь чуть не подпрыгнул и отшатнулся. Он быстро убавил огонь до минимума, оборачиваясь на вход в кухню, но на звук ХУа Чэн не пришел. Он взял деревянную ложку и начал помешивать кашу, но делал это неуклюже, слишком сильно ударяя ложкой о стенки кастрюли, так что рис разлетался в стороны, а вода выплёскивалась на плиту, шипя и испаряясь на горячей поверхности. Он даже обжёг пальцы о пар, когда наклонился слишком близко к кастрюле, чтобы заглянуть внутрь, и отдёрнул руку, зашипев от неожиданной боли, хотя домовики не должны чувствовать ожогов. Музыка играла и Се Лянь заслушался, забыл про кашу, а когда спохватился, каша начала вылезать из кастрюли своими объемами, а снизу уже начало пригорать. По кухне поплыл горьковатый запах подгоревшего риса. Он быстро выключил огонь, отодвинул кастрюлю с горячей плиты. Он подумал немного, потом достал из шкафа красную тарелку, аккуратно переложил в неё верхний, не подгоревший слой риса, стараясь не задеть ложкой чёрную корку на стенках и на дне. Поставил тарелку на стол рядом с чистой ложкой, налил стакан воды, и отошёл в угол, чувствуя странное удовлетворение от того, что он сделал что-то полезное для жителя этой квартиры. Через некоторое время музыка в мастерской стихла, и Хуа Чэн вышел в коридор, потянулся и направился на кухню. Он зашёл, увидел тарелку с рисом, стоящую на столе, и остановился, уставившись на неё. — Откуда это? — спросил он. Он оглядел кухню: на плите стояла полная кастрюля каши с пригоревшим дном и стенками, в центре каши была воткнута деревянная ложка как флаг завоеванной территории, а на столе была тарелка с тёплой кашей, и он никак не мог объяснить себе, как всё это здесь оказалось. Хуа Чэн сел за стол, попробовал ложку риса, он был съедобный, но не соленый совсем, присутствовал привкус подгорелости. Он поел, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку, и всё время поглядывал по сторонам. Закончив с завтраком, он вымыл посуду, поставил их в сушилку и достал телефон. — Алло? — Инь Юй, привет, — сказал он, когда на том конце ответили. — Ты ко мне сегодня заходил? — Нет, — ответил Инь Юй, и в его голосе послышалось недоумение. — А что случилось? — Да ничего, просто у меня на кухне появилась каша, а я её не готовил. — Слушай, — Инь Юй помолчал немного, потом заговорил со смешком в голосе. — А может, у тебя домовой завёлся? Прямо как в старых сказках. — Домовой? — Хуа Чэн усмехнулся, но в его голосе была задумчивость. — Домовых не существует, Инь Юй. Это всё сказки для детей. — Ну тогда ты сходишь с ума? — парировал смеясь Инь Юй. — Кто тебе начал готовить, если не ты сам? Соседи? Воры, которые лезут в квартиру, чтобы приготовить завтрак и уйти? — Ладно, иди работай, — Хуа Чэн вздохнул. — Сам разберусь. Спасибо, что ответил. Он положил телефон на стол и ещё раз оглядел кухню, будто надеялся увидеть что-то, что объяснило бы эту странную кашу, которая появилась из ниоткуда. — Домовой, значит, — пробормотал он, качая головой. Он убрал телефон в карман и вернулся в мастерскую, где его ждали недописанные картины, но теперь мысли его были заняты не только работой, но и таинственным соседом, который, возможно, действительно существовал где-то рядом. Се Лянь сидел на подоконнике в гостиной, прижимая колени к груди, и смотрел на закрытую дверь мастерской, за которой снова заиграла музыка. Он слышал, как Хуа Чэн разговаривал по телефону, слышал слово «домовой», и сердце его забилось чаще от волнения. «Художник почти догадался? И, вроде, не испугался? Он просто удивился и всё?»