Домовик

После того как Хуа Чэн закончил предпоследнюю картину, он решил сделать перерыв и дать себе отдохнуть, заполнить дни ничегонеделанием и побыть детёнышем тюленьчика — смотреть аниме и есть чипсеки , не думая о дедлайнах. Но первым делом что он сделал вернувшись, это завалился спать, и провалился в глубокий сон, что, казалось, его можно было выносить из квартиры вместе с кроватью, и он бы даже не проснулся. Се Лянь его не тревожил, он видел, как Хуа Чэн уставал, пока заканчивал работу, особенно когда у него что-то не получалось: он мог часами сидеть перед холстом, уставившись в одну точку в размышлениях. Где-то через три часа, когда художник крепко спал в своей комнате, раздался длинный звонок в дверь, от которого Се Лянь вздрогнул всем телом. Потом звонок снова повторился. Он этого не ожидал и разбил кружку, которую держал в руке. Она ему нравилась, на ней были нарисованы белый хорёк и малыш лисёнок. Они сидели на бревне, положив головы друг на друга. И вот тут, вместе с кружкой, разбилось в дребезги и его настроение. С огромными глазами-блюдцами, в которых отражались осколки, рассыпавшиеся по полу, он смотрел на то, что осталось от его любимой вещи, и на глаза наворачивались слезинки. Потом дверь спальни отворилась, и показался сам Хуа Чэн с растрёпанной макушкой, со следами от подушки на щеке, заспанными глазами, и без повязки. Художник щурился от света, и не понимал который час. Он прошёл до входной двери и открыл её, даже не взглянув на своё отражение в зеркале. С криками и недовольством в прихожую ввалились два человека, они заполнили собой всю прихожую, и их голоса эхом разнеслись по тихой квартире. Се Лянь, собирая осколки с пола, не мог их видеть, так как находился низко, но слышал каждое слово. — Ох, отцепись от меня, Хэ-Сюн, видеть и слышать тебя не могу. Поверить не могу, что ты такой бессердечный, — пожаловался первый голос. Он был звонким, приятным, располагающим, с лёгкой театральной ноткой, будто этот человек привык, что его слушают и потакают. — А-Чэн, вся надежда только на тебя. Обладатель звонкого голоса прошёл в гостиную, и Се Лянь, наконец, увидел высокого юношу с кудрявой золотисто-пшеничной шевелюрой, которая вилась крупными упругими локонами и, казалось, жила своей собственной жизнью. Его яркие и выразительные изумрудные глаза смотрели с неподдельным интересом и лёгкой долей драматизма, будто всё вокруг было сценой, а он — главным героем. Одет он был в яркий зелёный бомбер, который блестел на свету, и фиолетовые штаны, сужающиеся к низу, с множеством карманов и заклёпок. На запястьях у него были серебряные браслеты с крошечными листочками и миниатюрными скелетами рыбок, и при каждом его жесте они издавали звон. А на руках у него был пушистый белый котик , крошечное, испуганное создание. У него был маленький розовый носик, который нервно подрагивал, и огромные небесно-голубые глаза, смотревшие на мир с тревогой и недоумением, будто он никак не мог понять, за что ему такое наказание: эти громкие голоса, чужие запахи. Котик прижал уши к голове, поджал хвост, вжался в руки кудрявого юноши и мелко-мелко дрожал, не издавая ни звука. Следом в гостиную вошли Хуа Чэн и, видимо, тот самый Хэ-Сюн, о котором только что говорил кудрявый. Второй парень выглядел как ровесник Хуа Чэна. Высокий, весь в чёрном: чёрная кожаная куртка, чёрные джинсы, и чёрная футболка под расстёгнутой кожанкой. Его лицо было бледным, с острыми скулами и тонкими губами, и глаза у него были голубые, холодные, от которых веело отчуждением. Но Се Лянь заметил, как этот холодный взгляд тает, когда касается кудрявого юноши, в голубых глазах появляется тепло. — А-Чэн, — Простонал кудрявый, делая шаг к дивану и чуть не споткнувшись о собственные ноги, — Нужна твоя помощь! У Хэ-Сюаня, оказывается, аллергия на шерсть, и он не хочет, чтобы этот кроха оставался у нас дома! И попросил отнести его в приют! Но как я отдам его в приют, я уже к нему так привязался! — Он театрально продолжил, закатив глаза и прижав кота к груди так крепко, что тот едва не задохнулся, а потом ослабил хватку, заметив, что кот выпустил когти в его драгоценный бомбер. — Тц, Ши Цинсюань, — Цыкнул Хэ-Сюн. — Ты подобрал этого кота два часа назад. Когда ты успел привязаться? Хуа Чэн стоял посреди гостиной между этими двумя, в своей мятой красной футболке, с растрёпанными волосами и сонным лицом, и просто хлопал глазами, пытаясь осознать, что от него требуется и почему эти двое явились именно к нему, а не, например, к Инь Юю, у которого и квартира больше, и терпения, наверное, тоже. — Хэ-Сюань? — Повернулся к человеку в чёрном Хуа Чэн, и в его голосе слышалось искреннее изумление. — Вы хотите оставить этого кота у меня?! — Голос его поднялся на полтона выше. — Вы с ума сошли? Ши Цинсюань, поняв, что уговоры не работают, и кот уже начал всерьёз рвать его одежду, наконец отпустил котика на пол. Тот, оказавшись на свободе, с ужасом огляделся, сильно пригнулся, прижав живот к холодному полу, и маленькими, быстрыми перебежками, почти ползком, начал искать укромное укрытие, куда-нибудь, где его не достанут эти громкие голоса, где можно спрятаться. Он пробежал мимо дивана, нырнул под кресло, выскочил оттуда, свернул на кухню и там, наткнувшись на Се Ляня, который всё ещё стоял, сжимая в ладони осколок разбитой кружки, вдруг остановился. Кот поднял свою маленькую пушистую мордочку, и его огромные небесно-голубые глаза встретились с янтарно-медовыми глазами домовика. В них не было страха, будто он знал, что здесь ему не причинят вреда. Се Лянь, затаив дыхание, осторожно потянул руку к животному. Котик подался вперёд, потёрся мягкой щекой о его ладонь и тихо замурлыкал, будто говорил: «Ну наконец-то, я тебя нашёл». Се Лянь ощутил под пальцами невероятную мягкость шерсти, и медленно, боясь спугнуть, провёл по белоснежной голове кота, а потом по спинке, чувствуя, как котик выгибается под его рукой и мурлычет громче. Гости не обратили никакого внимания на поведение испуганного котика. Котик облюбовал место возле Се Ляня и больше ни на шаг не отходил. И куда бы ни пошёл Се Лянь, котик следовал за ним по пятам. — А-Чэн, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Жалобно заскулил Ши Цинсюань, сложил руки в молитвенном жесте и сделал глаза, как у кота из «Шрека», — Пусть он поживёт у тебя какое-то время. — Какое «какое-то время»? — уточнил Хуа Чэн, уже предчувствуя подвох. — Ну… Лет двадцать пять? — умоляюще протянул Ши Цинсюань, с каждым словом понижая голос и делая лицо всё более несчастным. — Аха-ха-ха-ха-ха! — рядом раздался ржач Хэ-Сюаня, который уже вытирал рукавом своей чёрной кожанки слезящиеся от аллергии глаза. От неожиданного громкого звука котик и Се Лянь одновременно подпрыгнули на месте: кот прижался к ногам домовика, готовый в любой момент удрать, а сам Се Лянь сделал шаг назад, чувствуя, как сердце готово выскочить из горла. Домовик, успокаивая скорее себя, чем кота, снова погладил его по голове. — Пойдём, — прошептал Се Лянь, боясь пошевелиться, но всё же делая шаг в сторону гостиной, туда, где на подоконнике было его любимое место, и котик, не раздумывая, потрусил за ним. Они уютно устроились в углу подоконника: Се Лянь прислонился спиной к стене и освободил место для кота, а котик тут же свернулся клубком у его ног, положив мордочку на лапы и прикрыв глаза. Он больше не дрожал, только изредка вздрагивал, когда в гостиной раздавался очередной громкий возглас. Вся шебутная троица проследила взглядом за белым комочком — как он спокойно устроился на подоконнике и громко затарахтел. Се Лянь осторожно, всё ещё боясь привлечь внимание, гладил его по пушистой голове, и котик тёрся лбом о его пальцы, выражая полное доверие. Хуа Чэн, поглядывая в сторону подоконника, заметил, что кот успокоился и даже, кажется, замурлыкал. Он лишь мельком задержал взгляд на пустом месте около котика, и вернулся обратно к шебутной парочке. Проведя рукой по шее, он тяжело выдохнул и сказал: — Ха-а-а. Ладно, пусть остается у меня. — Ура, ура, ура! — Защебетал Ши Цинсюань, подпрыгивая на месте и хлопая в ладоши, отчего его браслеты зазвенели с новой силой. — Нам надо отметить это! Пошли сходим в бар! — Притормози, ураганище, — Остановил его Хуа Чэн, поднимая руку. — Вы мне принесли хоть что-то для этого кота? Лоток? Кормушку? Наполнитель? — А-Чэн, это ведь теперь твой кот, — С лукавой улыбкой ответил Ши Цинсюань, — Тебе надо сходить в зоомагазин и всё ему выбрать по своему усмотрению. — Хааааа, — Снова протянул Хуа Чэн, не веря своим ушам и чувствуя, как у него вытягивается лицо от наглости этого яркого, шумного и совершенно бессовестного гостя. Он подошёл к подоконнику, на котором пристроились кот и невидимый сосед, и сначала погладил кота по макушке, тот довольно зажмурился и ещё громче замурлыкал, а потом, будто невзначай, провёл рукой по пустому месту рядом с котом, туда, где, могла находиться рука домовика. Но его ладонь не встретила ни малейшего сопротивления, и Се Лянь, который сидел совсем рядом, видел, как сквозь него прошла рука художника с длинными тонкими пальцами, на которых поблескивали кольца с бабочками. Хуа Чэн не почувствовал ничего и Се Лянь расстроился. Ему хотелось, чтобы художник дотронулся до него. Хуа Чэн, почесывая за ушком котика и чувствуя, как тот громко мурлычет, ласково прошептал: — Я сейчас вернусь, не бойся, ладно? Котик в ответ только приоткрыл один глаз, посмотрел на художника с лёгким пренебрежением, типа: «Делай что хочешь, а я остаюсь здесь» и снова закрыл его, продолжая тарахтеть. Художник выпрямился, повернулся к гостям: — Всё, пошлите отсюда, хватит котика пугать. У него, кстати, есть имя? — Э… нет, — Ши Цинсюань пришёл в замешательство, переглянулся с Хэ-Сюанем, но тот только пожал плечами. — Я… не успел ему дать имя. — Ну и замечательно, — Сказал Хуа Чэн, поворачивая голову обратно к котику, который уже снова заснул на подоконнике. — Тогда мы подумаем, как тебя назвать. — И с улыбкой, которая тронула уголки его губ, он вышел в прихожую, подталкивая гостей к выходу. Хуа Чэна не было долго, почти четыре часа, в течение которых успело стемнеть, зажглись уличные фонари, а на небе высыпали первые звёзды. Се Лянь сидел на подоконнике, пока котик спал, свернувшись калачиком у его ног, и тихо-тихо мурлыкал во сне, иногда дёргая лапкой или усами. А когда котик проснулся, потянулся, сладко зевнул и посмотрел на Се Ляня с таким выражением, будто хотел сказать: «Ну что, а где моя еда?», домовик осторожно сполз на пол и налил ему воды в кружку без рисунка. После воды, он вдруг стал носиться по квартире, прыгать, гоняться за собственным хвостом, а потом внезапно останавливаться и смотреть на Се Ляня огромными глазами, будто проверяя, наблюдает ли тот за ним. Се Лянь смотрел, улыбался и наконец не выдержал: тоже стал бегать за котиком, прятаться за углами, водить пальцем по полу и смотреть, как кот охотится за его рукой. Котик был активным и добрым — когти в игре не выпускал, сильно не кусался, только иногда прихватывал палец зубами, да и то осторожно, и каждый такой укус заканчивался громким мурлыканьем и тем, что кот тёрся головой о ладонь домовика. И тогда Се Лянь захотел дать ему имя. Он рванул со своего места, пробежал на кухню, придвинул тетрадь, где они переписывались с Хуа Чэном, и что-то быстро написал там, выводя каждую букву с особым старанием, а потом снова вернулся к игре с котиком, чувствуя, как внутри него разливается тепло, такое же тёплое и мягкое, как шёрстка кота под его пальцами. Хуа Чэн вернулся уже почти заполночь, когда настенные часы показывали начало первого. В руках у него было столько пакетов, что он едва удерживал их, с картинками кошек и собак, в них угадывались корм нескольких видов, когтеточка, мягкая лежанка-подушка, две кормушки и поилка, несколько бумажных и резиновых игрушек, маленькая удочка с перьями и бубенцом. Но сам художник был немного неустойчивым, чуть покачивался, переставляя ноги, и иногда задевал плечом дверные косяки, но при этом упорно нёс пакеты вперёд и не собирался останавливаться. Всё его лицо было расслаблено, на губах играла глупая, немного пьяная улыбка, которая не сходила ни на секунду, а глаза превратились в узкие щёлочки, в которых сверкали весёлые искорки. Он с лёгкой хрипотцой в голосе, которая делала его похожим на кота после долгого сна, сказал: — Я дома, вы ждали? Се Лянь с котиком, который уже навострил уши и принюхивался к пакетам, вышли из кухни в прихожую. Котик сначала осторожно приблизился к Хуа Чэну, понюхал его ботинки, потом потёрся об его ноги, оставляя на чёрных джинсах белую шерсть, потом отошёл, выгнул спину дугой, вытянул задние лапы и сладко зевнул, показав маленький розовый язычок. А потом, впервые за всё время, что он был в этой квартире прозвучало громкое, требовательное «Мяу». Хуа Чэн, всё ещё пошатываясь, начал расставлять покупки по квартире: когтеточку приставил к стене в гостиной, лежанку бросил на пол рядом с батареей у окна, игрушки разбросал по всей комнате, а когда дошёл до кухни, чтобы поставить кормушку и поилку, увидел раскрытую тетрадь на столе и новое сообщение, написанное аккуратным, красивым каллиграфическим почерком, который так отличался от его собственных каракуль. «Прости меня, я разбил кружку с лисом и хорьком, мне жаль. Но, если можно, давай котика назовём Жое?» - это была самая длинная фраза от домовика. К его ноге снова подошёл кот, потёрся, громко мурлыча, и направился к поилке, где уже была налита вода. — Жое? — переспросил Хуа Чэн, читая имя вслух, пробуя его на вкус, и оно показалось ему нежным, как пушистая шёрстка этого кота, и тёплым, как тот, кто это имя придумал. — Значит, Жое? Привет, Жое, чувствуй себя как дома. — Он улыбнулся, почесал кота за ухом, и тот довольно замурлыкал. А потом Хуа Чэн, всё ещё слегка покачиваясь, дошёл до дивана в гостиной, сел, уронив голову на высокую спинку, и дальше уже не пошёл, потому что тут же засопел, провалившись в глубокий сон. Се Лянь сидя на подоконнике, прижимал к себе кота, который уже успел обследовать всё новое и вернулся к своему любимому новому человеку. — Жое, — тихо, почти беззвучно, повторил Се Лянь, гладя кота по голове. — Как ты думаешь, ему понравилось твоё имя? — Кот в ответ только громче замурлыкал и свернулся в клубок ещё плотнее.