Необузданный

Джаббер вышел из своего домика, щурясь на утреннее солнце. Странно. Обычно в это время конюшня уже гудела, как растревоженный улей: Грис гремел ведрами, Фолло перекрикивался с Рудо, а Занка бесшумной тенью скользил от денника к деннику. Сегодня было тихо. Подозрительно, до звона в ушах, тихо. — Эй! — крикнул Джаббер в пустоту. — Есть кто живой? Никто не отозвался. Даже куры в «Зоопарке» притихли, словно чувствуя что-то неладное. Джаббер прошел к конюшне, заглянул внутрь. Пусто. Амуничник открыт, но внутри ни души. Даже Манкира, которая обычно встречала его настороженным взглядом из своего денника, сегодня просто стояла в углу, прижав уши. Что за херня? Он уже собирался идти к полям, как вдруг чьи-то руки обхватили его со спины. Тонкие, цепкие пальцы вцепились в его куртку, а в спину уткнулся лоб. Джаббер дернулся, рефлекторно напрягаясь, но голос, раздавшийся из-за плеча, остановил его. — Не ходи туда, — прошептала Кутони. Голос у нее был тихий, глухой, будто звучал издалека. — Кутони? — Джаббер повернулся в ее руках, но она не отпускала. — Ты чего? Где все? Она подняла на него глаза. Спокойные, как и обычно, но в их самой глубине было что-то такое, от чего Джаббер съежился. Что-то было не так. Что-то случилось. — Конь Гриса умирает. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Джаббер моргнул, не сразу понимая смысл. Конь Гриса? Тот самый, о котором Грис говорил с такой болью в голосе? Тот, который «борец»? — Что? — выдохнул он. Кутони отпустила его, отступив на шаг назад. — Аеша там. Говорит, надежды на выздоровление нет. Дальше лишь мучение. Другие ветеринары тоже согласны. Грису нужно… нужно попрощаться. И все ждут, когда он будет готов. Джаббер смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. Он не знал этого коня. Он вообще не особо любил лошадей, считая их просто большими и опасными животными. Но Грис… Грис с таким отеческим теплом общался с Джаббером. Даже на его сторону встал, когда Джаббер попросил себе в учителя Занку. — А ты почему здесь? — спросил он хрипло. — Не хочу это видеть. А ещё конюшню нельзя оставлять без присмотра. Джаббер кивнул. Он понимал. Сам не хотел идти, но ноги уже несли его в сторону поля.

***

Он нашел их за дальней левадой, там, где кончались аккуратные изгороди и начинался дикий луг с высокой травой. Грис сидел прямо на земле. Голова его коня – огромного солового жеребца – покоилась у него на коленях. Зверь тяжело, с хрипом дышал. Бока ходили ходуном, но глаза уже застилала мутная пелена. Он смотрел на Гриса, и в этом взгляде Джаббер прочитал то, что знал слишком хорошо: усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость от борьбы, которую уже не выиграть. Рядом, в нескольких шагах, стояла Аеша – та самая девушка, что ставила кроликам прививки. В руках она держала шприц. Глаза на мокром месте, вся трясётся, но упрямо стоит, зная, что так будет лучше. Ещё дальше, на значительном расстоянии, вкопанные в землю, стояли остальные: Занка, прислонившись к дереву и глядя куда-то в сторону; Рию, прижимающая к груди скомканный носовой платок; Рудо, замерший статуей с каменным лицом; и Фолло, который не мог сдержать слез и размазывал их по щекам, даже не пытаясь скрыть. Джаббер подошел и встал рядом с Занкой. Тот даже не взглянул на него, но Джаббер почувствовал, как напряжены его мышцы. Он осторожно, едва заметно, коснулся своим плечом плеча Занки. Тот дернулся, но не отошел. Аеша шагнула к Грису. — Грис, — голос ее прозвучал тихо, но в тишине поля его услышали все. — Мне нужно знать. Ты готов? Грис не ответил. Он гладил коня по морде – медленно, от лба до ноздрей. Шептал что-то, склонившись к самому уху. Конь едва заметно шевельнул ухом в ответ. Последний раз. Рядом с Грисом бесшумно опустился Энджин. Ни слова не говоря, он просто сел рядом, положив тяжелую ладонь на плечо Гриса. И замер. Присутствием. Поддержкой. Стеной, на которую можно опереться, когда земля уходит из-под ног. Прошла минута. Две. Пять. Десять. Время тянулось бесконечно. Грис поднял голову. Лицо его было мокрым от слез, но голос прозвучал твердо: — Давай. Аеша кивнула. Подошла. Опустилась на колени с другой стороны коня. Погладила его по шее, нашла вену. Замерла на секунду, глядя на Гриса. Он не смотрел на неё. Он смотрел в глаза своему коню – темные, влажные, уже пустеющие. — Я рядом, — прошептал Грис. Голос его сорвался, превратившись в хрип. — Я с тобой. Всё будет хорошо. Скоро всё будет хорошо. Он гладил коня по морде, по шее, по жёсткой щетине, где когда-то, много лет назад, впервые положил руку. Это был его первый конь. Самый лучший. Самый надёждый. Самый-самый. Аеша ввела иглу. Медленно, осторожно, будто боясь причинить боль тому, кто и так уже на грани. Конь дрогнул. Всё его огромное тело напряглось на миг, а потом начало обмякать, опускаться, словно тяжесть прожитых лет навалилась на него разом. Дыхание, хриплое и тяжелое, стало реже. Глубже. А потом… Глаза коня закатились. Голова, лежавшая на коленях Гриса, стала вдвое тяжелее. Последний вздох вышел из ноздрей тихим, почти неслышным шелестом. Всё. Аеша опустила голову. Грис не двигался. Он смотрел на лицо своего коня – такое спокойное теперь, без боли, без борьбы. Провел рукой по закрытым векам, по губам, по ноздрям, откуда больше не шёл тёплый воздух. — Мальчик мой, — прошептал он. — Мальчик… И голос его надломился. Сначала это был просто звук – низкий, горловой, вырвавшийся из груди помимо воли. Потом звук перерос в стон. А стон – в вой. Грис вцепился в гриву коня, прижался лицом к его шее и надрывно, рвано замычал. — Я думал, он справится — вырвалось сквозь рыдания. — До последнего думал, что Талисман выздоровеет. Он захлебнулся словами. Только сжимал пальцы в мёртвой гриве и раскачивался взад-вперёд, как в детстве, когда мир рушился, а рядом никого не было, чтобы удержать. Энджин, сидевший рядом всё это время – неподвижно, как изваяние, – вдруг шевельнулся. Он обнял Гриса. Просто притянул к себе, позволяя уткнуться лицом в плечо, и держал крепко, одной рукой обхватив за спину, другой – прижимая голову Гриса к себе. — Я тоже здесь, — сказал он тихо. — Я здесь, Грис. Я с тобой. Для тебя. Грис вцепился в его куртку. Пальцы дрожали, хватка была такой сильной, что ткань на плече затрещала. Он уткнулся лицом в шею Энджина, и плечи его ходили ходуном от беззвучных рыданий. — Я не могу, — прошептал он. — Не могу, Эндж… — Можешь, — Энджин провёл рукой по его широкой, но сейчас такой беззащитной спине. — но потом. А сейчас поплачь. Он говорил это тихо, только для Гриса. И в голосе его было что-то такое, от чего Аеша отвела взгляд, а Рию, стоявшая поодаль, вдруг поняла, что смотрит на чужое, слишком личное. Энджин гладил Гриса по голове, по светлым волосам, по щеке, мокрой от слёз. И в этом жесте было не просто утешение. Было то, что годами оставалось между строк. То, о чём на конюшне предпочитали не говорить вслух, но что знали все, кто умел смотреть. Грис был скалой. Но даже скалы нуждаются в ком-то, кто удержит их, когда они начнут осыпаться. И Энджин был этим «кем-то» – столько лет, что никто уже не помнил, когда это началось. — Я не хотел его отпускать, — выдохнул Грис, немного успокаиваясь. Голос его был сбитым, хриплым, чужим. — Я думал, если держать крепче, если верить сильнее… — Ты сделал всё, что мог, — Энджин сжал его затылок, прижимая ближе. Ткнулся губами в висок. — Ты был с ним до конца. Это главное. Он не один ушёл. Грис снова всхлипнул. Он сидел, привалившись к Энджину, чувствуя тепло чужого тела, ровный стук сердца, и позволял этому теплу удержать себя на плаву. — Я люблю его, — прошептал Грис одними губами. — Так сильно… как… Он не договорил. Энджин и так понял. — Знаю, — сказал он. — Знаю. Он не стал говорить, что всё будет хорошо. Не стал обещать, что боль пройдёт. Просто держал. Джаббер видел всё это. Стоял в стороне и не мог понять, какие чувства испытывал теперь. Он догадывался. По жестам, по взглядам, да даже по запаху. Но не думал, что когда-нибудь увидит это вживую. — Ничего себе, — выдохнул он тихо, поворачиваясь к Занке. Занка лишь поджал губы. — Давно? — спросил Джаббер. — Не знаю, — ответил Занка. — Всегда, наверное. Они помолчали. — Крепко держатся, — заметил Джаббер. Неожиданно, на плечи Джаббера легли две ладони с толстых перчатках. — А ну марш отсюда! — гаркнул ему незнакомый голос и грубовато развернул в сторону конюшни. Джаббер ощерился, собираясь рефлекторно ударить, но этот странный длинноволосый придурок уже удрал, схватив чемодан Аеши в одну руку, а саму девушку под другую. Джаббер даже не понял, откуда он возник. Обратно шли молча. Не переглядываясь. Не обсуждая. У конюшни их встретила Кутони. Она стояла у входа, сжимая в руках метлу. Дождалась, когда все пройдут во внутрь и лишь после закрыла тяжёлые металлические ворота с такой лёгкостью, словно те не весили совсем ничего. На сегодня конюшня закрыта для посещений.

***

Вечер опустился раньше обычного. Никто не работал. Все сидели кто где: кто в конторе, кто в денниках, кто просто на улице, глядя на закат. — Ну не-ет. Аеша, ну не реви-и... — А-август... Тот самый парень с поля, издав страдальческий стон, крутился вокруг ветеринара и так и этак. Аеша часто плакала, но её брат никогда не знал, что делать в таких случаях. Обычно он только всё портил, превращая ситуацию в катастрофу. И это приводило к ещё большему потоку слёз. Раздражённо попрыгав рядом с ней, как сорока, выскивающая блестяшки, Август вновь издал громкий странный звук, и не придумал ничего лучше, как повести сестру в их домик: показывать новые ткани и фурнитуру для амуниции. Отвлекать. Гриса и Энджина нигде не было видно. Не понятно, вернулись ли они вообще в конюшню. Как-то совсем уныло. Джаббер нашел Занку в леваде, у старых яблонь. Он сидел на том же месте, где они пили чай в прошлый раз, и смотрел на Асистафф. Кобыла паслась рядом, но то и дело поднимала голову и косила на хозяина умным глазом. Джаббер шлёпнулся рядом. Некоторое время они молчали, наблюдая за лошадьми и слушая, как ветер колышит листву. — Я никогда не видел его таким, — наконец сказал Занка. — Он всегда как, м-м... Камень. А сегодня… — А сегодня он был человеком, — Джаббер пожал плечами. Занка посмотрел на него. Долго, изучающе. Потом перевел взгляд на небо. — Его конь долго боролся. Год почти. Грис за ним как за ребенком ухаживал. Ночи не спал. Аеша говорила, что шансов мало, но он верил. — Занка сглотнул. — И вот. — Иногда вера не помогает, — Джаббер фыркнул. — Иногда нужно просто быть рядом. До конца. И он был. — Это мало. — Это всё. Занка замолчал. Долго смотрел на Асистафф, на её спокойную, размеренную пастьбу, на то, как она перебирает ногами, приминая высокую траву. Джаббер чувствовал, что внутри Занки что-то бурлит. Не только горе. Что-то, что тот привык давить, затыкать, контролировать. От него пахло эмоциями. — Ты злишься, — сказал Джаббер. Не спросил. Утвердил. Занка дернулся, как от пощёчины. — Нет. — Врёшь. Занка резко повернулся к нему. Глаза горели – Джаббер видел это пламя даже в сумерках. — А если и так? Что с того? Я должен радоваться? Что Грис потерял того, кого любил? Что я стою здесь, как истукан, и ничего не могу сделать? Что… Он осекся, сжав зубы так, что желваки заходили под кожей. — Что ты не можешь это контролировать, — закончил за него Джаббер. Спокойно. Без вызова. Занка замер. Джаббер видел, как внутри него всё кричит, как ему хочется вскочить, ударить что-то, разбить, выпустить эту злость, которая копилась не один день. Злость на смерть, на бессилие, на себя. — Знаешь, — Джаббер откинулся на ствол яблони, глядя в темнеющее небо, — Злость – это просто форма страха. Страха, что ты один. Что никто не придёт. Что ты не справишься. А Грис… Грис не один. У него есть Энджин. И мы. Даже ты, хоть и бесишься, что не можешь всё проконтролировать. Занка смотрел на него. В его взгляде медленно таяла злость, уступая место чему-то другому. Чему-то, от чего Джабберу захотелось отвести глаза, но он не отвёл. — Я не умею… так, — сказал Занка тихо. — Просто быть рядом. Я всегда что-то делаю. Исправляю. Контролирую. А тут… ничего нельзя исправить. — Можно, — Джаббер подвинулся ближе. Колено коснулось колена. — Можно быть здесь. Сейчас. Не убегать в свою идеальную картинку. Занка молчал долго. Смотрел на свои руки, на их колени, на Асистафф. Потом перевёл взгляд на Джаббера. — Знаешь, — начал он, и голос его был ровным, но Джаббер услышал под этой ровностью то, что Занка старательно прятал, — я родился в семье спортсменов. У нас... у них своя конная школа. Когда я был маленьким, у отца был жеребец. Самый лучший. Призёр. Отец им очень гордился. Вот только он был кастрирован ещё до того, как наша семья его выкупила, и не годился как производитель. Когда этот конь стал слишком взрослым, чтобы участвовать в соревнования, то резко захромал. Посыпался болячками. И отец продал его на мясо. Сказал: «Бракованный товар не нужен». Джаббер смотрел на него, не дыша. — Я не жалел того коня. Я боялся, что со мной сделают так же. Если я перестану быть идеальным – меня выбросят. — Занка перевёл дыхание. — Я всю жизнь бегу от этого страха. Становлюсь лучше, сильнее, контролирую всё вокруг. А Грис… он просто любил своего коня. Не за победы. Не за титулы. Просто любил. И сейчас ему больно. По-настоящему. А я… я даже не знаю, как это – любить кого-то так, чтобы потом было так больно терять. Тишина повисла густая, почти осязаемая. Джаббер смотрел на Занку, на его напряжённые плечи, на сжатые кулаки, на лицо, которое он так старательно делал пустым. И внутри у него что-то оборвалось. Не от жалости. От узнавания. Занка хмыкнул. — Зачем я это рассказываю... Вот оно что. Джаббер прищурился, рассматривая Занку словно в первый раз. Он не хотел делиться своим прошлым ответ. Но и не хотел, чтобы Занка посчитал его бесчувственным мудаком. Джаббер конечно, мудак, но чувств в нём было так много, что иногда их невозможно было контролировать. Джаббер и не контролировал. Пока не оказался на улице, отвергнутый боссом – человеком, который дал ему всё. Человеком, к которому Джаббер был бесконечно предан. И пара глупых ошибок, и вот он здесь. — Можно? — спросил Джаббер. Занка не ответил. Но и не отшатнулся. Только смотрел, и дыхание его стало прерывистым. И тогда Джаббер просто обнял его. Неловко, неумело, как человек, который никогда не обнимал никого просто так. Руки его дрожали, когда они сомкнулись на спине Занки, и Джаббер чувствовал, как тот весь каменеет, напрягается, готовится к чему-то: к удару, к сопротивлению, к чему угодно, только не к этому. — Тихо, — выдохнул Джаббер ему в плечо. — Тихо, Зан-Зан. Я просто… дай мне просто… Он не договорил. Не знал, что сказать. Слова кончились. Занка стоял, не дыша. Всё его тело было натянуто, как струна, и Джаббер чувствовал это напряжение каждой клеткой. Чувствовал, как быстро бьётся чужое сердце – где-то там, под рёбрами, в унисон с его собственным. — Отпусти, — прошептал Занка. Но руки его не двинулись, чтобы оттолкнуть. — Не хочу, — честно ответил Джаббер. Он закрыл глаза. Вдохнул запах Занки – сена, лошадей, и каких-то благовоний. — Ты же не любишь, когда тебя трогают, — сказал Занка вдруг, не понимая, нужно ли ему воспротивиться. — Ты всегда отстраняешься. — От тебя в особенности, — согласился Джаббер, не разжимая рук. — Потому что от тебя хочется слишком многого. А я по-человечески. Только через жопу и со слезами, кровью, кишками, у-у. Занка закатил глаза. Ему было не до шуток. Не сегодня. — Но сейчас, — Джаббер вдохнул поглубже, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — сейчас я просто хочу, чтобы ты тоже знал. Ты не один. Понял? Не один. Я… — он запнулся, подбирая слова, которых никогда не говорил. — Я рядом. Даже если не умею правильно. Даже если всё, что я могу – это быть тем, кого можно бить. Я рядом. Занка молчал. Но Джаббер чувствовал, как напряжение в его теле начинает спадать. Как мышцы расслабляются, как дыхание выравнивается. Как чужие руки сжимаются уже не в кулаки, а просто… лежат. — Ты повторяешься, дурак. — прошептал Занка. — Знаю, — Джаббер усмехнулся ему в плечо. — Идиот. — Ты тоже повторяешься. — Ненормальный. — Самый ненормальный из всех ненормальных, — согласился Джаббер. Занка раздражённо цокнул. А потом – Джаббер поклялся бы, что это было – чужая рука легла ему на спину. Легко, неуверенно, как будто Занка сам не верил, что делает это. Но легла. И замерла. Джаббер затаил дыхание. — Не привык я к такому, — сказал Занка глухо. — Чтобы… чтобы меня. Просто так. — А я не привык, чтобы самому хотеть, — ответил Джаббер. — Но вот. Хочу. Они сидели так, наверное, целую вечность. Яблоня роняла листья им на плечи, где-то далеко всхрапнула лошадь, и ветер приносил запах сена и прохлады. А они стояли, вцепившись друг в друга. — Джаббер, — сказал Занка. — М? — Если ты сейчас же не отпустишь, я, кажется, засну у тебя на плече. Джаббер хмыкнул. Но не отпустил. — А это проблема? — Я не хочу спать на улице, — буркнул Занка, но в голосе его уже не было той глухой отстранённости. Там появилось что-то живое. Тёплое. Почти домашнее. — Так пойдём ко мне, — сказал Джаббер, и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. Без вызова. Без намёка. Просто предложение. — У меня кровать широкая. И чай ещё остался. Занка отстранился, смерив его внимательным взглядом. В глазах его больше не было страха. Только усталость. И что-то ещё – то самое, тёмное, жаркое, что они оба пытались спрятать, но больше не могли. — Ты чего хочешь? — спросил Занка прямо. Джаббер встретил его взгляд. Не отвёл. Улыбнулся нагло. — Чтобы ты поел, — сказал он. — И выспался. А завтра, если захочешь меня снова бить – пожалуйста. Но сначала поешь. Хорошо? Занка моргнул. Потом фыркнул – коротко, почти неслышно, но в этом звуке проскользнуло что-то, что можно было назвать смехом. — И всё же, я пойду к себе, — сказал он. Джаббер лишь разочарованно эхнул.

***

Грис не знал, сколько прошло времени, но, когда он поднял голову, первые звёзды уже сошлись на небе. Лицо его было опухшим, глаза красными, но в них больше не было той бескрайней пустоты, что была в момент смерти коня. Он посмотрел на Энджина. Тот всё так же сидел рядом, не убирая руку с его плеча. — Спасибо, — сказал он. Голос сорвался, но он повторил твёрже: — Спасибо, что ты здесь. Он снова посмотрел на коня. Погладил его по уже холодной морде. Потом медленно, с помощью Энджина, поднялся. Ноги не слушались, подкашивались, но он стоял. — Что теперь? — спросил он, не оборачиваясь. — Экскаватор завтра приедет, — тихо сказал Энджин. — Похороним на старом пастбище, под дубами. Хочешь? Грис кивнул. Помолчал. А потом, не глядя, нащупал руку Энджина. И крепко сжал. — Пойдём, — сказал Энджин. — уже холодно. Грис бросил последний взгляд на Талисмана и кивнул. — Спокойной ночи, мой мальчик.