Личная жизнь битых ферзей

      Выселяться из домиков планировали после обеда. Это означало, что у Леви было как минимум полдня, чтобы прийти в себя, стереть из головы воспоминания о вчерашнем вечере и обрести психологическое спокойствие. Этот путь был нелегким, но Леви решил — хватит. Он прожил столько лет не для того, чтобы сейчас вот так тратить время на бесполезные переживания. Он умел отпускать, умел забывать. Он собирался пострадать еще немного — не больше недели, это уж точно — и счастливо жить дальше как обычный человек. План был хорошим.       Следуя плану, у него все еще было немного времени, чтобы обмусолить дикость ситуации.       После утренней пробежки ноги сами понесли к конюшне. Леви прошмыгнул мимо открытых ворот, поздоровался с девушкой, убирающей стойло в самом конце коридора, и побрел прямиком к Ириде. Лошадка сонно топталась на своем месте и жевала моток сена, притороченный к двери. Леви поздоровался с ней вполголоса и зашел внутрь, тут же прижимаясь ладонями к горячей шкуре.       Прохладный воздух, пропитанный запахом сена и лошадиного пота, заставлял вспоминать о таких же моментах в Разведке, когда перед экспедицией он ранним утром пробирался в конюшни и прятался от пробуждающегося штаба, чтобы лишний раз не светить каменным лицом перед людьми и в особенности — впечатлительными кадетами. У лошадей переживаний было мало, да и те — только о водице в поилке и куске соли с горбушкой черного отсыревшего хлеба, которым Леви нет-нет, да баловал своих кобыл. Лошади не заглядывали ему в лицо, не искали поддержки, не надеялись услышать доброе слово перед смертью.       Леви слишком привык, что в этой жизни мало кто может нарушить его спокойствие, и потому забыл, что Эрвин знал его так же хорошо, как и он — его. Слишком хорошо.       — Так и знал, что найду тебя тут.       Блять.       Блять-блять-блять.       Один звук этого голоса поднимал по рукам мурашки.       — Проваливай.       — Нет.       Эрвин стоял на пороге стойла, держась одной рукой за дверь, будто боялся, что Леви убежит. И был прав — Леви хотел сделать именно это. Но еще — вновь вмазать по упрямой роже. Потребность в физическом контакте с родным человеком под приправой злости заставляла чесаться кулаки.       — Мало вчера получил?       — Я хочу поговорить. Нормально. Прояснить детали.       Эрвин смотрел на него уверенно, но с мольбой во взгляде. Как человек, который готов принять еще удар и даже извиниться за то, что закрыл глаза.       У Леви в груди так скрипело-рвалось-тянуло, так невыносимо стекало кровавыми ошметками по внутренней стороне ребер, что сил смотреть на него не было.       Эрвин мучил его. Вспарывал на живую и смотрел, как струится по животу горячая кровь. Но зачем? Зачем?       Зачем он вел эту игру, зачем гнался за ним?       Что Леви сделал ему, раз он решил втянуть его в этот клубок лжи?       — Я проясню тебе, как обстоят дела, — проговорил он, отвернувшись к кобыле. — У тебя есть новая жизнь. Все, о чем ты всегда мечтал.       Аккуратный домик с лужайкой, красавица жена и трое детей. Ты на правильном пути, Смит. Так не сворачивай с него.       — Ты не…       — У тебя есть невеста, — перебил его Леви. — И если тебе все никак не отпустить прошлое, то пускай. Пускай. Поплачь ей на грудь, может, полегчает. Строй из себя жертву. Забудь нас всех, как и хотел. Забудь все к херам собачьим.       Он скажет это. Еще раз. В последний раз.       — Но ты не имеешь права вмешивать в это меня.       Он не для того отдал душу этому человеку, чтобы его использовали так низко, ради личной выгоды. Все, что угодно, ради спасения человечества — да-да-да, тысячу раз да. Ради Смита, исполняющего свой долг, Леви сложил бы голову без раздумий. Но сейчас у Эрвина не было великой цели. Ради Смита, воздвигшего между ними стену лжи, Леви был готов лишь вскрыть себе глотку.       Как он посмел втянуть их — их связь, самую крепкую, самую искреннюю, какую Леви только знал, — в этот круг человеческих пороков? Как посмел он использовать Леви, чтобы изменить своей невесте?       Леви щелкнул зубами, будто бешеный пес внутри него рвался наружу. Развернулся всем корпусом к Смиту, сжал кулаки.       — Я не заслужил быть твоей игрушкой. Блять, да о чем ты вообще думал? Хотел усидеть на двух стульях? И жену найти, и с бывшим сослуживцем на досуге лобызаться? Нет. Нет, Смит.       — Послушай…       Эрвин шагнул ближе, вытянул руку, может, просто так, может, хотел его удержать. Леви шарахнулся в сторону как от огня. Сердце билось прямо под глоткой — бам-бам-бам. Пыталось сбежать. Освободиться.       — Нет, черт возьми. Я не буду тебя слушать. Ты выбор свой сделал. Так отпусти меня.       Накипело. Уж слишком много он думал эти несколько недель, как Эрвин вернулся. Слишком ясно осознал свое положение и всю нелепость надежд.       Эрвин никогда бы не выбрал его вместо красивой, нормальной девушки, которая, к тому же, любила его. Сам Леви не мог это слово даже в мыслях произнести — так оно пугало.       Его голос переходил на крик, и бедная лошадь, ставшая невольным свидетелем этой сцены, начала нервно рыть копытами землю. Леви отошел от нее, приближаясь к порогу, надеясь на спасение.       — Вали отсюда! — как-то совсем отчаянно. — И помни, мы с тобой — никто.       — Прекрати.       — Не приказывай. Ты мне больше не командир.       От собственных слов, взрывами поднимающимися к потолку конюшни, бросало то в жар, то в холод. Леви хотел бы обойтись без этого. Хотел бы сказать помягче, но у него не было сил.       Кто угодно, но не Эрвин. Не Эрвин должен был загнать его в этот капкан.       Он значил для Леви непозволительно много. Их прошлое занимало в его голове неоправданно огромное место. Пусть, Эрвин запутался. Пусть, он выбирал не его.       Но ставить в эту ситуацию, мучить своим враньем, играть его привязанностью — не имел права.       Черт возьми!       Глаза запекло, защипало от подступившись слез. Леви никогда не плакал. Почти никогда. Но гигантская, ядовитая обида выталкивала из него все, абсолютно все, оставляя лишь зияющую дыру.        Эрвин сделал шаг, попытался его остановить. Леви рванул вперед изо всех сил, проскочил чужие руки, выбежал в коридор. На полу лежала спущенная с крюков лента и мотки веревки — видимо, кто-то решил устроить уборку. Леви налетел на гору инвентаря со всего духу, не успел затормозить, не увидел преграду из-за пелены перед глазами.       Раздался жуткий грохот, опрокинулись стоящие рядом ведра с песком, Леви приземлился на бетонный пол коленями, выставил руки — содрал с ладоней кожу. Мгновение, и он подорвался вверх, стряхивая солому, продолжая бежать, припадая на ноющее колено. Снова правое. Какое совпадение.       Эрвин догнал его у ворот, дернул за плечо, схватил запястья, поднимая ладони кверху.       — Постой!       Воздуха в легких не осталось. Адреналин и бушующие чувства сделали свое дело. Леви вырвался из его хватки с остервенелой злостью.       — Не трогай.       — У тебя кровь!       — Сказал, не трогай меня!       Не проговорил — прокричал в лицо. Так, что заболела глотка. Эрвин вздрогнул под его напором, губы поджал, и лицо его мигом побледнело. Отпустил руку, шагнул назад. Сдаваясь. Впервые тринадцатый командующий легионом Разведки сдавался вот так — без обходного пути, без возражений.       Леви развернулся и пошел к домику. Не оглянулся ни разу. Хлопнул дверью, кинулся к своей сумке — собирать вещи. Кровать Ханджи была помятой, но пустой. Сама девушка выглянула из ванной с зубной щеткой во рту.       — Вернулся?       — Пакуй чемоданы. Поедем домой.       — Не рано ли?       Леви повернулся и посмотрел строго, мол, не задавай лишних вопросов, и Ханджи тут же удивленно вскинула брови.       — Ты плакал?       — Ёбнулась?       — А чего глаза красные?       — Я не плачу. Очки протри.       Ханджи сощурилась так, что Леви сразу понял — ему не поверили. Тем не менее, девушка вернулась в ванную и открыла воду в раковине. Леви отвернулся и наконец — наконец-то! — позволил себе глубоко вдохнуть, уже более ровно, чем несколько минут назад.       Отпускать Эрвина, позволяя ему умереть, было невыносимо, и Леви никогда смог бы пережить это снова.       Но, как оказалось, отпускать Эрвина, чтобы он жил без него, было ни капельки не легче.

***

      Все два с половиной часа, которые заняла обратная дорога, прошли в абсолютном молчании. Гремел мотор машины, играла какая-то радиостанция, создавая иллюзию нормальности. Все делали вид, что устали и слушают музыку. Леви демонстративно занял место рядом с водительским, сунул в уши наушники и отвернулся, — чтобы не видеть, не слышать, даже не думать об Эрвине. Он играл в эту игру весь последний месяц — притворялся, что его ничто не волнует.       Раньше, в мире, где все его силы были направлены на выживание, он не часто предавался размышлениям о своих переживаниях, чувствах, надеждах. Были вещи, которые легче отрезать от себя и забыть. Он это знал. Смит это знал. Обстоятельства столкнули их вместе, время притерло еще ближе, и они стали отличным тандемом.       Кто же знал, что, как только пропадет опасность в любой момент пойти на корм титанам, все так усложниться?       Развозили всех по домам по порядку: сначала Ханджи, потом — Леви. Дальше Эрвин и Майк поехали вдвоем.       Леви вышел из машины, забрал сумку и двинулся к подъезду. Квартира встретила тишиной, слишком знакомым одиночеством, которое он успел выучить наизусть за все годы после завершения войны. Тогда он тоже вот так возвращался домой, и в пустых комнатах призраки прошлого набирали лишь большую силу.       В этой жизни он успел привыкнуть к другим людям под боком. Детство и юность, проведенные рядом с матерью, сделали его чувствительным, чересчур сентиментальным. И пусть она не смогла стать ему опорой, как и полагается родителю, они были вместе, и этот простой факт заставлял Леви чувствовать себя чуть нормальным, живым, полноценным. Эти мысли теплились в груди, напоминания, что он больше не солдат, не монстр, не ветеран мистической войны, которая теперь существовала только в его голове и головах еще трех человек.       Конечно, он не мог о ней забыть. Эрвин сказал правильно, это — непозволительная роскошь. Леви все еще снились кошмары, уже не каждую ночь, но стабильно раз в месяц точно. Он видел краснеющую черепицей и кровью крышу домика рядом со стеной Роза. Он видел тошнотворные обрывки-вспышки прошлых экспедиций, от которых начинала кружиться голова. Собственное тяжелое дыхание, скользящие в ладонях от пота и крови клинки, обжигающий пар титанов.       Но, несмотря на все это, несмотря на больную привязанность к миру, где не было никакой надежды, он смог жить дальше. Он сумел адаптироваться, измениться, сумел стать частью этого нового мира, где война была не постоянным состоянием, единственным путем, а вспышками на карте, управляемыми человеческой алчностью.       Он не смог забыть, но позволили себе отпустить, простить. Так он думал.       Возвращение Эрвина пробудило внутри чувства, которые он старался не замечать, заставило встретиться с правдой лицом к лицу и перекосило набекрень все мозги — по-другому не скажешь. И Эрвин, истинный пример рациональности, тоже вел себя странно.       Может быть, просто им, остаткам другого мира, не следовало тут появляться, жить и помнить. Они не могли ничего изменить, как и не могли исправить, а лишь задыхались и путались в собственных мыслях как мыши в лабиринте. Может, выхода никогда не было.       Леви бросил спортивную сумку на тумбочку в прихожей, развязал кроссовки и в одних носках прошел в кухню. Налил стакан воды, выпил залпом, повторил. Ладони, заклеенные лейкопластырями, все еще саднило. Прислушался — лишь над дверью мерно тикали часы. У него внутри — молчала зловещая чернота, медленно растворяющаяся в тишине. Он знал, что если продолжит бездействовать, она его уничтожит.       Беги-беги-беги — шептали углы квартиры. Леви побрел в спальню, вытащил из шкафа спортивную форму, переоделся. Правая коленка наливалась фиолетовым синяком. Затем он вышел из квартиры и — побежал.       Уж что-что, а это он умел отлично. Убегать от себя.       Не думай, не думай, не думай.       Отвлечься от собственных мыслей помогали тренировки. Следующую неделю он провел в зале почти безвылазно, возвращаясь домой уже по темноте. Так стало ясно, что ушибленное колено пострадало немного больше, чем он думал — разболелось к вечеру среды, ныло при приседаниях. Ян, управляющий клубом, подловил его в дверях раздевалки на следующий день, влепил бумажку, означающую, что Леви получил два выходных, и ему запрещается посещать занятия — и был таков. Леви пялился на спину в ярко-желтой футболке и сжимал-разжимал левую ладонь, чтобы согнать зуд от еще не заживших царапин.       Ян был хорошим мужиком, скорее, стариком, но его физическая форма просто не давала к нему так обращаться. Он был учителем Леви. Он все еще был единственным, кто мог уложить его на лопатки за четыре секунды, не двигаясь с места. Леви был уверен, что, если в этом мире и существовала особенная кровь Аккерманов, она точно не обошла Яна стороной. Поэтому он не стал спорить — смял бумажку в кулаке и пошел собираться.       Двухдневный перерыв. Что может быть легче?       На исходе первой недели, как раз в полдень пятницы, в общий чат пришло сообщение. Эрвин извинялся, что не сможет присутствовать на встрече, оправдывался личными делами. Сбегал уж как-то совсем малодушно — Леви не верил своим глазам.       Без него атмосфера изменилась — даже освещение в баре показалось темнее. Ханджи, которая первым делом заказала стакан пива и тарелку соленого арахиса, лишь пожимала плечами, составляя из арахиса непонятную картинку, кажется, человечка, но зная ее — скорее всего, титана.       — У него свадьба в июне, — проговорила куда-то в тарелку. — Наверное, готовится.       Леви невольно поджал губы и отвернулся. Людей в баре было непривычно мало, помимо их заняты были лишь пара столиков.       Под языком растекался кислый, тошнотворный привкус обиды, уже не яркой, не громкой — глухой, серой, тяжелой обиды на самого себя. Конечно, у Эрвина были свои дела.       Конечно, у него скоро свадьба.       Внезапно он понял, что ему придется это пережить. Если Эрвин пригласит его — придется снова выбирать. Проигнорировать, сделать вид, что они друг другу чужие, и причинить боль себе. Или прийти, запомнить вид счастливого Эрвина в смокинге у алтаря рядом с незнакомой девушкой, и снова — причинить боль себе.       Если Эрвин не отправит ему приглашение… Наверное, так будет легче. Наверное, Леви будет даже ему благодарен и сможет действительно возненавидеть его когда-нибудь.       Ебанный замкнутый круг.       Леви подозвал официанта и заказал коньяка. Майк посмотрел на него странно, с вопросом, который не удалось считать до конца. Леви знал, что вел себя странно. Что выглядел жалко, как побитая псина. Чувствовал себя так же.       Эрвин не явился через неделю, когда температура на улице перевалила за двадцать пять градусов, и Леви решил, что его прокляли, потому что в зале разом сломались все кондиционеры.       Эрвин не написал ни одного сообщения, даже когда Майк забил всю переписку голосовыми, как его задолбали на работе. И когда Ханджи объявила, что собирается в медовый месяц на Северный Полюс в следующем году — тоже. То, что Ханджи и Моблит поженились три года назад и уже провели свой медовый месяц — ерунда.       Эрвин не появился в баре еще через неделю и вообще пропал с радаров, и тогда Леви понял, что пора забеспокоиться. Может, он и послал его к черту. Может, он и сказал, чтобы тот забыл их и жил дальше, но ни Ханджи, ни Майк не заслуживали этого.       Они не заслуживали потерять лучшего друга.       Леви сидел за столом и жевал кончик пластмассовой трубочки от безалкогольного коктейля со льдом. Обычно он такое не пил, но жара стояла невыносимая. Лица друзей были до того печальными, что его мгновенно тряхнуло. Они поняли, что Эрвин их бросил.       Он облажался.       Он так и сказал, прерывая их вялый диалог о составе фруктовых соков:       — Я облажался.       Ханджи застыла с открытым ртом, тут же позабыв о теме беседы. Леви вздохнул и добавил, надеясь, что его поймут:       — Это из-за меня, — опустил голову, провел рукой по затылку, не зная, куда себя деть. — Я виноват. Что он ушел.       — Брось, — Ханджи поправила очки и положила ладонь на стол рядом с его местом. — Не надумывай.       Перед глазами в высоком стакане таяли кубики льда. Он вдруг почувствовал себя на свой возраст — на все те сто двадцать лет, которые помнил.       Говорить или нет? Прошлый Леви никогда бы не решился делиться с людьми своими чувствами. Но этот Леви знал, что два человека перед ним не были посторонними. Они были его семьей.       — Я переспал с Эрвином, — слова вырвались быстро, почти испуганно. — В Разведке. Один раз.       Брови Ханджи взлетели вверх, Майк нахмурился. Две противоположные реакции, выражающие одну и ту же эмоцию. Леви отвернулся и продолжил:       — Это было тупо и не к месту. Мы решили сделать вид, что ничего не было. Но я подумал, это что-то значило. Что в этой жизни мы сможем… Я дурак.       Открываться другим людям было неприятно. Вылезать из привычной раковины и делиться тем, что внутри — неприятно. Но в лицах напротив не было ни осуждения, ни отвращения, только беспокойство, и от этого было легче.       — Мы не знали, — проговорила Ханджи тихо.       — Да. В этом и был смысл.       — Нет, правда. Я должна была заметить.       — Нечего замечать. Я же сказал. Это ошибка. А я башкой поехал. Напридумывал, чего нет.       Голос Майка прервал его тираду одним коротким, точным предложением:       — Но ведь что-то все-таки было.       Не вопрос, не предположение. Констатация факта. Острый нюх Майка никогда его не подводил, считывал даже то, что люди сами о себе не знали. Поэтому, отчасти, Леви тогда его и невзлюбил. Ханджи была странной, неряшливой, громкой, но все ее мысли были направлены на титанов, куда-то внутрь своей головы. Майк был ее противоположностью — читал людей легко, замечал каждую мелочь, смотрел перед собой, смотрел на собеседника в упор, и Леви под этим взглядом чувствовал себя пиздец неуютно.       Эрвин смотрел так же, только более изучающе — забирался под кожу и перерывал все, переворачивал наизнанку. Майк просто видел всех насквозь.       Леви его недооценил.       — Это не важно. У него, блять, невеста есть. Он хотел поговорить. Попрощаться? Вернуть все? Не знаю. Я не дал и слова сказать. Наговорил столько, что самому тошно.       Сжал ладони в кулаки — руки дрожали. Эрвин, конечно, не должен был делать вид, что ничего не помнит. Но и Леви принес свой вклад в сложившийся пиздец.       — Я прогнал его. Моя вина. Простите.       Я не хотел втягивать вас в это. Не хотел причинить вам боль. Верите?       Ханджи подалась вперед, нагнулась над столом и положила ладонь ему на плечо. Четырнадцатый командующий легионом Разведки умела действовать в нестандартных ситуациях, не теряя уверенности.       — Все в порядке. Он вернется.       Леви кивнул, не решаясь посмотреть в глаза. Облегчения ее слова не принесли. Если Эрвин вернется, ему вновь придется притворяться, что все хорошо, а это уже порядком осточертело.