Личная жизнь битых ферзей

      Квартира у Майка была просторной и светлой, такой аккуратной, что сразу становилось понятно — не обошлось без женской руки. Леви помогал Рите накрывать на стол, команда из них получалась отличная, пугающе отличная. Они впервые познакомились лично, и Леви, ожидавший поток бесполезной информации, глупых шуток или вопросов, был приятно удивлен, когда не получил ничего из этого. Веселая и энергичная девушка оказалась на деле весьма тактичной, внимательной и достаточно прямолинейной, чтобы Леви позволил себе ослабить оборону. Они ушли на кухню нарезать закуски, пока Майк на правах именинника выбирал алкоголь — на стеллаже к гостиной стояла целая батарея бутылок, вытащенных из неприкосновенных запасов. Не то, чтобы они часто выпивали, но и совсем в трезвую отмечать никто не хотел.       Леви на всякий случай отпросился с завтрашней смены в отеле, чтобы наверняка провести вечер спокойно. Когда он вошел в комнату с подносом жареной курицы в руках, Ханджи была уже на середине рассказа о японских ученых, тестирующих лекарство от старости на червяках. Моблит и Майк по разные стороны от нее слушали это с бледными лицами. Наконец, Ханджи замолчала и вдруг спросила:       — Кстати, а сколько тебе исполняется?       Майк прикрыл рот ладонью и отвернулся, мол, не скажу. Ханджи принялась считать на пальцах: так, вот мы познакомились четыре года назад, сейчас две тысячи двадцать шестой, ты родился, значит… когда-когда?       В дверь позвонили.       Леви поставил на стол тарелку, выпрямился. Ханджи уже подскочила с места, рванула в коридор.       Они кого-то ждали?       Руки похолодели. Леви остался на месте, взгляд замер в проходе. Он услышал, как открылась дверь. Услышал шаги на пороге, голос Ханджи и Майка, услышал еще один голос, третий, знакомый до боли, который сегодня не должен был оказаться с ним в одном помещении. Майк пообещал: нет, Эрвин не придет, нет, сказал, что не сможет.       И Леви поверил. Поверил в то, что хотел услышать, поверил, что Эрвин сможет пропустить день рождение лучшего друга, поверил, что сегодня он в безопасности.       Нет, он не придет. Занят. Не сможет.       Эрвин, который должен был быть «занят», стоял сейчас на пороге гостиной и вручал Рите коробку с тортом и бутылку вина. Эрвин, который должен был во всю готовиться к своей свадьбе, стоял в квартире Майка, в легкой футболке и хлопковых брюках темно-зеленого цвета, стоял на месте — один. Без невесты.       — Привет, — сказал Эрвин, глядя прямо на него.       И именно в этот момент в квартире вдруг стало тихо, и Леви не мог притвориться, что не услышал. Эрвин смотрел на него через всю гостиную тем взглядом, который Леви смог бы прочитать от и до, если только захотел. Но он не хотел.       Кивнул в ответ, отвернулся и пошел — сбежал — на кухню, где Рита собирала ложки и вилки, чтобы отнести в гостиную.       За столом места было много, но каким-то образом Леви все равно оказался аккурат напротив Эрвина. Лучше, чем сидеть бок о бок, но не достаточно далеко. Зато с этого места открывался отличный обзор на телефон Майка — тот показывал прошлогодние фотографии. Рождество, на заднем плане горит елка, а он — с густой щетиной на лице, неудачный косплей Санты.       — На парковке упал, — мрачно вещал Захарис. — Перелом руки — правой. Почти месяц не брился, пока гипс не сняли. А в салон зайти — не было времени.       Ханджи не могла перестать смеяться. Она-то помнила этот месяц отлично — уговаривала совсем отпустить бороду, сменить имидж, так сказать, но Леви лишь с ужасом качал головой. Если Майк когда-нибудь решит отрастить на лице лишнюю растительность, он будет первым, кто вручит в его руки бритву.       Захарис с бородой был похож на Киану Ривза — или на его брата. Светловолосого, мускулистого брата, которого вырастили в пригороде Чикаго и откормили в огромного детину, наградив ростом вместо актерского таланта.       Да, что-то вроде того.       — Я пыталась помочь, — призналась Рита, подмигнув по-хулигански. — Но одно дело себе ноги брить, а другое — человеку лицо.       — Не каждый сможет, — подтвердил Эрвин. — Хорошо, что сейчас нет лезвий, как раньше.       Леви как раз жевал какую-то тарталетку с грибами — весьма неплохую, Риту он уважал все больше и больше, — когда это услышал. Понял сразу: глупую беседу про бороды Эрвин перевернул с ног на голову. Никто, конечно, ни о чем таком не подумал, а вот Леви его комментарий услышал. Вилку сжал меж пальцев, едва не обронив. Не выдержал — посмотрел вперед.       Вспомнил, как сам брил его, когда Эрвин потерял руку. Стриг волосы, сбривал щетину перед каждой встречей с верхушкой. И делал это идеально.       Эрвин поймал его взгляд, показался на миг таким виноватым, что злиться не получалось.       Тогда для бритья пользовались лишь доисторическими лезвиями да мыльным раствором, одной рукой, особенно левой, бриться было не то, что неудобно — опасно. И Эрвин позволил себе помочь. Эрвин позволил прижать клинок к своему горлу и доверчиво прикрыл глаза, потому что смотреть друг на друга в такой интимной близости казалось куда опаснее, чем острое лезвие у горла. Рука не тряслась. Леви ни разу — ни разу — не поцарапал тонкую кожу.       Он делал все идеально. Он был лучшим. Но этого оказалось недостаточно.       Он устал злиться. Сегодня Эрвин казался другим — блеклой, тусклой версией себя, и напоминал себя во времена Разведки больше обычного. Леви позволил себе секунду приглядеться.       Вечно идеальный, аккуратный образ Смита портили синяки под глазами, которые по тону почти сравнялись с теми, что были у него при должности командора. Что-то было не так, но беспокоиться о нем больше не входило в обязанности Леви.       Алкоголь развязывал Майку язык, и тот без задней мысли рассказывал забавные случаи из Разведки. О новобранцах, которым втюхали «лечебных грибов» на городском рынке, и два дня половина штаба без остановки бегала по сортирам. О своем первом Рождестве без семьи. О том, как встретил Эрвина и думал, что тот — типичный сынок политика, родившийся с золотой ложкой во рту. Ханджи то и дело шикала на Майка, чтобы тот не болтал ерунды перед своей девушкой, но Рита лишь смеялась и махала руками. Леви подумал, что когда-нибудь тот ей все расскажет, и они будут либо утирать разбитому другу сопли, либо поздравят со свадьбой.       Интересно, собирался ли Эрвин раскрыть правду своей невесте? Вряд ли нормальный человек мог поверить в их историю.       Рита выскользнула из рук Майка и поднялась, собирая со стола опустевшие тарелки из-под салатов. Похоже, она тоже была немного пьяна, иначе Леви не мог понять, почему сегодня все так вовремя задавали неподходящие вопросы.       — Эрвин, а у вас, кажется, скоро свадьба? Почему пришли один? Мы с радостью познакомимся с вашей девушкой.       Леви напрягся и отвернулся, чтобы заметить, как напрягся Майк. Будто знал что-то, будто не хотел, чтобы этот вопрос прозвучал или наоборот — ждал его. И Ханджи. Боже. Они снова что-то скрывали. Леви не успел додумать, не успел испугаться. Эрвин отодвинул бокал с апельсиновым соком и ответил:       — Мы расстались.       Все замерли. Майк кинул на Леви осторожный взгляд. Ханджи наклонилась к Моблиту. Будто хотела что-то сказать, но промолчала. Леви остановил руку, потянувшись за сырной нарезкой, застыл прямо так.       Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он вообще только что услышал.       — Боже! Как так? А сколько вы были вместе?       — Рит, — Майк окликнул девушку, потянул за подол платья, — не надо.       — Все хорошо, — Эрвин улыбнулся легко-легко. — Просто не мой человек.       Просто не мой человек.       Леви едва не подавился воздухом. Грудь сжало до спазмов, хоть в голос ори. Хоть иди сейчас и топись в зеленом Чикаго — том, который река.       Не может быть таких совпадений.       Из-за него, из-за Леви человек только что бросил свою невесту, отменил свадьбу. Воспоминания связывали Эрвина как кандалы, тянули на дно. Разрушали его жизнь и мечты.       Нет. Нет. Нет.       Леви злился, кричал, проклинал. Но не просил вот этого, не просил таких жертв. Он не собирался отбирать у Эрвина его счастье.       Леви поднялся со стула и подошел к Рите, все еще держащей тарелки в руках.       — Я отнесу.       Все смотрели на него. Ждали реакции, но единственное, что он хотел сейчас сделать — проломить собственные ребра и остановить сердце, чтобы не трепыхалось так судорожно. Но устраивать кровавый перфоманс не входило в его планы, да и жалко хозяев квартиры — кровь оттирается нелегко с белоснежной скатерти.       Леви сложил тарелки в раковину и облокотился руками о столешницу, крепко жмурясь. Голова кружилась. В послевоенные годы страдало и покалеченное тело, и истерзанный разум. В привычку вошли постоянные мигрени, кошмары и панические. Он ослаб, размяк, и от былой стали не осталось и следа. Одиночество и старость оказались испытанием не легче бойни за стену Мария, но если раны и следы крови люди могли видеть, эти противники не оставляли столь заметных отпечатков.       Он привык, что иногда его тело пыталось убить само себя, и привык, что в этой жизни этого почти не случалось.       На кухню зашел кто-то еще — эти шаги он узнал бы где угодно.       Развернулся, ступил к двери.       — Не уходи.       Эрвин стоял сбоку, не закрывая проход, давая свободу выбора, но его голос не оставлял других вариантов. В этом надтреснутом, тихом тоне было много того, что Леви не слышал уже очень давно. Мольба, отчаяние, надежда.       Искренние эмоции, которые ему показывали, покатились к ногам осколками стены, которую Эрвин не так давно возвел между ними. Леви не смог уйти. Просто он был таким — всегда понимал Эрвина слишком хорошо.       — Позволь сказать, — и добавил: — пожалуйста.       Леви опустил голову, смотря на собственные ноги.       — Говори.       Кажется, Эрвин тяжело сглотнул. Стоял так близко, что можно было закрыть глаза и услышать, как бьется его сердце. А, может, это было его собственное.       В этот момент Леви признался себе — ему страшно.       Он, сильнейший воин человечества, боялся разговора со своим другом, потому что понятия не имел, что мог услышать. Потому что все, что он бы ни услышал, будет чрезвычайно важно.       Потому что Эрвин наконец-то говорил с ним откровенно.       — Я виноват перед тобой. Сильно виноват. И прощения не прошу — не заслуживаю его. Хочу лишь объясниться.       Голос его подвел. Дрогнул неловко, непривычно, ушел в сиплый шепот. От этой осечки по спине прошла волна мурашек.       — Ты верно сказал, что не заслужил оказаться в этом положении. Кто угодно, но не ты. Я знал это и все равно вел себя как придурок. Солгал, убежал. Бросил тебя. Подвел, как командир, как товарищ, как друг.       — Ты ничего не обещал. И ничем не обязан мне.       Эрвин поднял руку, застыл в воздухе. Леви наблюдал за его ладонью — как так замерла в паре сантиметров от его плеча и отодвинулась, так и не коснувшись, не достав до него, хотя его тело уже почти подалось навстречу, вспомнило за мгновение и тепло и вес этой ладони и уверенность, которую она когда-то дарила.       — Есть клятвы, которые не произносят вслух. Но от этого они теряют своей силы, — прозвучало тихо, но твердо.       Леви показалось, что они снова на поле боя за стеной, и Эрвин отдавал приказ, бросал его отряд на перехват группы титанов, именно его, потому что верил в него как в то, что трава зеленое, а небо — голубое.       — Я солгал, когда сказал, что ты — лучшее, что бы в том мире. Леви. Посмотри на меня, прошу.       Леви не сдвинулся с места. Все его существо боролось с тем, чтобы не подчиниться приказу.       — Прошу.       Но это не было приказом.       Леви сжал челюсти и поднял голову. Не зря он боялся посмотреть на Эрвина, ох, не зря.       — Ты — лучшее, что есть в моей жизни, включая эту.       Так смотрят на тех, кого целуют одинаково смело и за закрытыми дверьми спальни и среди толпы. Так смотрят на тех, перед кем опускаются на одно колено. Кому вручают возможность убить себя одним словом.       — А невеста?       Эрвин покачал головой, ничуть не смущенный вопросом.       — Кейтлин — замечательная девушка. Умная. Заботливая. Уверен, она будет отличной женой. Для кого-то другого.       Она — не ты.       Леви отлично умел читать между строк ровного почерка с наклоном вправо. И ему не нравилось, что он там видел. Он не был готов.       Он не был готов вновь оказаться один на один с этим Эрвином, который стоял перед ним с душой нараспашку, раскаиваясь, выкладывая все как есть. Это был Эрвин, которому он доверял. Он не мог его оттолкнуть. Не мог отказаться. Его натура не позволяла.       Леви замолчал, стиснув челюсти.       — Я не могу тебя отпустить, — признался Эрвин. — И не могу просить быть рядом. Это нечестно — вновь привязывать тебя к себе. В той жизни у тебя не было выбора, я знаю. Я понимаю. Но сейчас ты свободен.       У Леви было полжизни и даже больше, чтобы разобраться в своих чувствах и признаться, что его привязанность к Эрвину была ростком, который никогда не смог бы расцвести в том мире в полную силу. Ростком, который при других обстоятельствах мог бы стать любовью, но его задавили на корню.       Сейчас же они были свободны — Эрвин правильно сказал.       Они могли сделать вид, что ничего не помнят, и улететь в другую страну и навсегда забыть о призраках прошло, ну или хотя бы попытаться. Леви однажды так и сделал, на долгие годы покинув Парадиз, пока однажды не вернулся, чтобы возложить цветы на могилы тех, кого не посмел забыть даже под тяжестью лет.       Они могли сделать вид, что их ничего не связывает, но почему-то продолжали стоять друг напротив друга в чужой кухне, где светлые занавески покачивались от легкого ветра. Леви не должен был идти в бой. Его не просили посвятить свое сердце человечеству, его вообще ни о чем не просили.       Он Эрвину, если разобраться, тоже ничем не обязан. Однажды он с ним простился. И отпустил — как смог.       И они вновь встретились, и Эрвин не спешил уходить — не сводил с него взгляда.       Это был Эрвин, которого он знал, который был всегда рядом, который делал правильный выбор, каким бы тяжелым тот ни был. Леви не мог ему сопротивляться, хотя хотелось — просто из принципа. Но одно слово, и он сдавался. В этой жизни были вещи важнее службы и долга, и Леви знал несколько отличных примеров: счастье дорого человека, здоровье родных, любовь. Свобода.       — Я всегда был рядом по собственной воле.       Он простил Эрвина за Изабель и Фарлана. Простил за то, что он был монстром, который отправляет детей на верную смерть. Простил за то, что он использует чужие жизни как фигурки на шахматной доске. Простил за то, что под маской дьявола скрывается обычный человек.       Леви ненавидел его когда-то — кажется, несколько жизней назад, хотя на деле — лишь в прошлой. Но если уж быть совсем честным, он ни за что Смита не винил. Тринадцатый командующий легионом Разведки действовал исключительно в интересах человечества. И его к себе привязал с той же целью. И все сотни смертей, которые ни один из них не забудет, включая их собственные — все они смешались в механизме, существующем с одной-единственной целью — выживание.       Иногда Смит отдавал немыслимые приказы, и Леви принимал его. Леви принял бы его, даже будь он дьяволом воплоти, потому что этот дьявол делал то, что ни одному другому человеку не по зубам. Это чудовище отдало свою жизнь ради их цели, и ни в кого Леви не верил так же, как когда-то верил в Эрвина Смита, даже если остальные твердили «безумец».       И после всего заставлять Смита провести всю жизнь рядом с человеком, который напоминал ему об ужасах войны — последнее, чего он хотел.       — Я одиночка, — проговорил Леви. — Доверять людям мне… тяжело. Признаюсь, — сжал кулаки, набрался смелости, — я не хочу. Но ты — можешь жить иначе. Ты. Кейт. У тебя получится. У тебя все, черт возьми, получится. Подумай об этом.       И тут Эрвин рассмеялся — грустно, тихо, одним дыханием. Скорее, даже просто задрожал при выдохе.       Он сделал шаг вперед и оказался так близко, что Леви почувствовал легкий запах одеколона. В прошлой жизни Смит пользовался другим, более тяжелым, но этот подходил ему намного больше — что-то мягкое, теплое, древесное.       — Получится? Я расскажу, как у меня все получалось, — Эрвин наклонился и заговорил ему буквально на ухо, его горячие дыхание обожгло ушную раковину. — Как я искал твои черты в чужих лицах. В толпе пытался услышать твой голос, узнать походку. И иногда мне казалось, что получалось — я бежал кварталами, преследуя призрака. Так ни разу и не смог тебя найти.       Леви зажмурился, едва не покачнулся на месте. Чужая близость оглушала. Голос Эрвина не давал взять себя в руки.       — Я каждый день ненавидел себя за то, что ни разу не сказал, как ты для меня важен. Ни разу не объяснил, что на самом деле имею в виду. Дураком был, дураком остался.       — Это было бессмысленно. Там… Это бы все усложнило.       Мы не знали. Не понимали.       Эрвин, мы были обречены с самого начала. Как и все человечество. В том мире не была места любви.       Между ними не было этих чувств. Только неясное напряжение да бескрайнее чувство долга.       Ты знаешь, Эрвин. Ты знаешь. Мы просто два поломанных человека, которым становилось легче рядом друг с другом.       — Я не имел права тебя касаться, — продолжил Эрвин. — Скажи, может, я проклял тебя? Приковал к себе — смертнику.       Горячая ладонь поднялась и осторожно замерла у его лица. Леви не отреагировал, не отстранился. Эрвин коснулся его щеки тыльной стороной ладони, совсем невесомо — невыносимо.       И в этот момент Леви снял последний слой брони. Одно прикосновение сломало его быстрее тысячи слов. Одно прикосновение, будто он был не человеком, не поломанным солдатом — иконой. Святой лик Богородицы, а Эрвин не мог устоять перед искушением запачкать ее грешными руками — по локоть в крови.       — Ты, кажется, забыл, — прохрипел, скользя взглядом по чужому плечу. — Я тоже — смертник.       Просто прожил чуть дольше твоего. А по факту — суть одна.       Он выбирал Эрвина. Снова.       Не из благодарности, не из-за вины. И не потому, что верил в него как в командора.       Леви выбирал Эрвина. Опять.       Потому что хотел целовать его губы без остановки, хотел обнимать его плечи, слушать его голос. Хотел завтракать с ним каждое утро за одним столом. Хотел смотреть вместе фильмы. Гулять в парке. И в походы ходить.       Леви выбирал Эрвина, потому что теперь его рядом удерживало желание не только сражаться бок о бок с этим человеком, но и быть рядом. В кои-то веки — не наготове, а просто. Быть.       И когда Эрвин задал вопрос, он уже знал ответ.       — Могу я тебя поцеловать?       Леви поднял взгляд и тут же попал в ловушку небесно-голубого. Наклонил голову, прижимаясь к теплой ладони, так и застывшей у его щеки.       — Поцелуй.       Поцелуй и не смей забывать. Не смей идти на попятную. Не смей бросать меня снова.       Эрвин посмотрел так, будто все понял. Наклонился ближе, провел большим пальцем по коже. Огладил подбородок, на секунду прижал подушечку пальца к губам — Леви едва удержался, чтобы не открыть рот, не сдать сразу все желания. Эрвин никогда не касался его так       Что же ты делаешь? Что ты творишь?       безумно ласково.       Эрвин наклонился и замер в сантиметрах от его лица. А потом коснулся губами его — раз, секунда, одно плавное движение. Мягкость чужой кожи, тепло, привкус апельсинового сока. Ни один из них сегодня не выпил ни капли.       Эрвин отстранился и посмотрел внимательно, но Леви — видел только его губы. Ещё-ещё-ещё. От этих нежностей хотелось скулить как побитая собака.       — Ещё? — спросил Смит шепотом.       Леви смог только кивнуть.       Тогда его поцеловали снова. Прижались увереннее, обняли поперек спины. Леви прикрыл глаза и позволил делать с собой все, что угодно.              Все, что угодно. Только не останавливайся, Смит.       Уложил ладонь на светлый затылок — для этого пришлось подняться на носки. Щеки тут же защипало от смущения. Не успел Леви опомниться, как Эрвин подхватил его под бедра и пронес вперед, усадил на край столешницы.       — Так удобно?       Леви нахмурился, прикусил чужую губу. Эрвин зашипел в его рот и уложил ладони на бедра, не сопротивляясь. Его руки, широкие, горячие скользили по коленям, по бокам, по плечам — везде, куда могли дотянуться. Леви не ответил ему, лишь раздвинул колени, и Эрвин встал между его ног. И так было совсем хорошо.       Эрвин, который с усердием вылизывал его рот, приводил Леви в звенящий восторг, подталкивал к незнакомому, обжигающему возбуждению. Эрвин, который без стеснения скользил ладонью под футболку и гладил его ребра, был лучшей версией себя, какую он только знал.       — Ты прекрасен, — заурчал Смит на ухо. — Такой красивый.       Леви не выдержал, усмехнулся.       — Невесте своей так же говорил?       Из его рта вырывались грубые вещи, но тело сильнее прижимало Смита к себе. Эрвин не смутился ни на секунду — прикоснулся губами ко лбу, да там и замер.       — Нет. Не говорил.       — Херовый из тебя муженек.       — Тебе буду — самым лучшим.       Леви вздрогнул всем телом, подался спиной назад, заглядывая Эрвину в лицо.       — Ёбнулся?       Я ж еще пару дней назад возненавидеть тебя пытался. Ты же еще неделю назад помолвлен был — с другой.       Эрвин засмеялся и отступил, так и оставив ладони у него на коленях.       — Не пугайся. Под венец не зову — пока что.       — Мозги мне не пудри.       Леви толкнул его в грудь, не сильно, и спрыгнул со столешницы. Эрвин тут же поймал за руку, потянул на себя — храбрости набрался, вы посмотрите. Леви позволил утянуть себя в кокон теплых объятий, прикрыл глаза, почувствовал, как быстро-быстро бьется собственное сердце.       Живое.       Целое.       — Я серьезен, Леви.       — А кто говорил, что не хочет к себе привязывать? Чьи слова?       — Я слишком эгоистичен, — прямо над макушкой. — Хочу тебя себе. Всего. Только себе.       — Кто же знал, что ты такой жадина.       Эрвин усмехнулся в макушку, дунул легким ветерком и отпустил, задержав только пальцы в его ладони. Леви развернулся на пороге и посмотрел на него. На лице бывшего командующего не было той радости, которую он пытался придать голосу.       — Всегда был. С тобой — всегда.       Веришь?       Верю.       Леви отвернулся, чувствуя, как печет уши.       Какое счастье быть обычным человеком и говорить такие глупости! Какое счастье знать, что им не нужно завтра умирать. И обещать невысказанными словами то, что так страстно желает сердце.