Между

Малага. Дом семьи Маркина. Утро. Солнце только начинало подниматься над городом, заливая виллу розоватым светом. _Свет был мягким, ещё нежарким, и он ложился на белые стены длинными, чуть наклонными прямоугольниками, которые медленно сползали к полу по мере того, как солнце поднималось выше. Средиземноморское утро дышало свежестью — пахло морем, нагретой за ночь черепицей и цветущей бугенвиллеей, которая вилась по стене террасы. Цветы были ярко-розовыми, почти лиловыми — на рассвете их запах был особенно сладким, приторным, как у дорогого парфюма. Просторная кухня располагалась на первом этаже. Панорамные окна выходили в сад, где оливковые деревья и пальмы тянулись к небу. Стёкла были чистыми, почти невидимыми — казалось, что сад входит прямо в комнату, и пальмовые листья, которые ветер чуть шевелил, рисовали на полу подвижные, причудливые тени. Мраморная столешница острова прохладно блестела, навесные полки из светлого дерева ломились от керамической посуды ручной работы, а над головой на медной рейлинговой системе висели кастрюли и сковородки — от маленьких сотейников до огромной паэльеры, которую хозяин дома привёз из Валенсии. Паэльера была чёрной, с блестящим дном — на ней жарили рис для всей семьи, когда кто-нибудь из гостей привозил свежую рыбу с рынка. Пахло свежим кофе, поджаренным хлебом и цитрусами. Кофе был крепким, с нотками шоколада — из тех зёрен, которые Серхио заказывал у итальянского обжарщика уже три года, и запах его смешивался с ароматом карамелизированной корочки на тостах. Шеф-повар Серхио Маркина красивым жестом снял цедру с апельсина, и та, изогнувшись лентой, упала в соковыжималку. Он двигался по кухне с той расслабленной уверенностью, которая бывает только у тех, кто провёл на кухне половину жизни. Каждое движение было выверенным — он не искал ложку, не шарил взглядом по полкам, его руки сами знали, где что лежит. Домашняя серая футболка свободно сидела на плечах, тёмные хлопковые штаны не стесняли движений, босые ступни бесшумно ступали по тёплому камню. Камень был нагрет утренним солнцем — ступни чувствовали приятное, бархатное тепло, не обжигающее, а ровное, как от тёплого пола. Очки чуть сползли на нос, когда он склонился над плитой, проверяя, как схватывается яичница с томатами и хрустящим беконом. Бекон шипел на сковороде, края его сворачивались рулетиками, а жир пузырился, выбрасывая вверх крошечные брызги, которые щипали запястье. — Маркос! — позвал он, не оборачиваясь. Голос, спокойный, с лёгкой утренней хрипотцой, разошёлся по первому этажу. — Кофе стынет. И ты не резиновый. Из зала, превращённого в спортзал с панорамными окнами, через которые было видно полоску моря, доносилось ровное дыхание и мерный скрип беговой дорожки. Скрип был ритмичным — ш-ш-ш, ш-ш-ш — как метроном, и Серхио поймал себя на том, что подсознательно ждёт окончания каждого цикла. Потом скрип стих. — Пять минут! — отозвался парень. Голос — уже мужской, низкий, с той лёгкой дерзостью, которая когда-то бесила учителей, а теперь просто оставалась частью его натуры. — Добиваю последний километр. Маркина усмехнулся, выключил плиту и начал перекладывать яичницу на большие тёплые тарелки, поставленные на подогрев ещё десять минут назад — профессиональная привычка. Тарелки были тёплыми, но не горячими — рука привычно проверяла температуру тыльной стороной ладони. — Через месяц тебе двадцать один, — сказал он громко, не повышая тона. — Будешь отмечать по-крупному? Или как обычно — пицца, друзья и твоя бесконечная музыка? Из зала послышался звук выключаемой дорожки, потом шаги по коридору. Шаги были уверенными, тяжёлыми. Маркос появился в проёме кухни: высокий, но всё же чуть ниже отца, мокрый от пота, в обрезанных тренировочных штанах и майке, которая облепила широкие плечи. Ткань майки была тёмно-синей, влажной, прилипшей к груди и животу, и на ней проступали тёмные пятна пота — под мышками, на спине, между лопатками. На голове была широкая мягкая резинка, сдвинувшая чёлку назад, открывая лоб и делая взгляд прямее и жёстче. На лбу, там, где резинка давила на кожу, осталась красная полоса — ровная, горизонтальная. Татуировка бульдога на голени блестела от влаги, пирсинг в брови поймал солнечный зайчик — металлическая точка засветилась белым, и на секунду парень прищурился, отворачиваясь. — Да ничего особенного, — пожал он плечами, проходя к холодильнику за минералкой и снимая резинку. Волосы упали на лоб, и он машинально откинул их назад. — Позову свою девушку и нескольких друзей в какой-нибудь бар. Отметим и всё. Серхи взял кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком, который уже несколько минут стоял на столешнице, и поставил его на остров — между тарелками и чашками. Кувшин был стеклянным, с толстым дном — сок внутри был ярко-оранжевым, почти непрозрачным, с белой пенкой на поверхности, которая медленно оседала. Потом повернулся к сыну вполоборота, снял очки, подышал на стёкла, протёр их краем футболки — старый жест, который Маркос знал с детства. Стёкла запотели от дыхания, на секунду стали матовыми, а потом футболка — мягкая, хлопковая — вернула им прозрачность. — Слушай, — голос отца звучал мягко, но уверенно. — Я могу организовать вечеринку здесь. На террасе, у бассейна. Приготовлю закуски сам. Бармена позову, чтобы коктейли делал нормальные. И вы не будете тусить в каком-то переполненном баре. Парень открутил крышку, сделал большой глоток, но промолчал. Кадык его дёрнулся — раз, два, три — слышно, как вода прошла по горлу. — И заодно, — продолжил он, будто невзначай, раскладывая на тарелки ломтики авокадо красивым веером, — ты наконец познакомишь меня со своей девушкой. Сколько можно её прятать? Авокадо был мягким, чуть маслянистым на срезe — нож вошёл в него без усилий, и на лезвии осталась бледно-зелёная кашица. Маркос замер на секунду, потом начал крутить пальцем пирсинг в брови — старая привычка, которая возвращалась всякий раз, когда он нервничал. Палец крутил металлическую точку туда-сюда, туда-сюда, и бровь чуть подрагивала. — Пап, я не планировал так скоро вас знакомить, — сказал он, глядя куда-то в окно, на бугенвиллеи. Взгляд его был рассеянным — он смотрел сквозь цветы, куда-то в море, которое едва угадывалось за пальмами. — Мы всего полгода вместе. Зачем этот официоз? — А мне кажется, — мягко улыбнулся мужчина, снова поправляя очки, — что если человек полгода рядом и ты собираешься звать её на свой день рождения, то я имею право знать, кто она. Хотя бы чтобы не подать ей что-нибудь, на что у неё аллергия. Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе чувствовалась та мягкая настойчивость, от которой детям, даже взрослым, становилось неловко продолжать спорить. — У неё нет аллергии, — буркнул он. Буркнул так, как будто эта информация должна была закрыть тему раз и навсегда. Серхио, не оборачиваясь, поднял одну бровь, но промолчал. На его губах заиграла лёгкая усмешка. Усмешка была доброй, почти незаметной — только уголок рта дрогнул, да глаза чуть прищурились за стёклами очков. В этот момент на лестнице загромыхало — кто-то спускался, пропуская по три ступеньки. Грохот был таким, будто по деревянным ступеням катилась бочка — тук-тук-тук-тук-бам! — Папа, я проспала! — крикнула девочка ещё до того, как появилась на кухне. Она влетела в комнату растрёпанная, со следами подушки на щеке, в огромной футболке, явно отобранной у брата, и пижамных штанах с единорогами, которые ей уже давно были малы. Футболка была серой, выцветшей, с надписью «No pain, no gain» — Маркос носил её на тренировки, и она доходила Андрее почти до колен. На щеке у неё краснел отпечаток от шва простыни — тонкая, извилистая линия, как ручеёк на карте. Отец, взглянув на неё, покачал головой. — Ты не проспала, милая, — промолвил он, ставя перед дочерью тарелку. — Ты встала даже раньше обычного. На пятнадцать минут. Это я сегодня раньше начал, пробежку пропустил. Андреа зевнула, потянулась — вся такая кошачья, сонная — и плюхнулась на высокий табурет у мраморного острова, сразу потянувшись к соку. Кувшин был тяжёлым, она взяла его двумя руками, и сок плеснулся через край на столешницу — оранжевая лужица, в которой отразилась люстра. Потом, заметив напряжение брата, она перевела хитрый взгляд с одного на другого — от отца, который делал вид, что увлечён беконом, к Маркосу, который упорно изучал этикетку на бутылке. Взгляд её прыгал туда-сюда, как мячик для пинг-понга. — О чём это вы тут шептались? — спросила она, притворно-невинно хлопая глазами. Ресницы у неё были светлыми, почти незаметными, и хлопанье выходило каким-то комичным, ненатуральным. Старший дёрнул плечом, не глядя на неё: — Ни о чём. Не лезь. Серхио между тем закончил раскладывать еду: на каждую тарелку легли идеальная яичница-глазунья, ломтики бекона, подрумяненные до хруста, дольки авокадо, черри и чуть припущенный на оливковом масле шпинат. Шпинат был ярко-зелёным, с чесночным ароматом — он припустил его на сковороде ровно минуту, чтобы листья только обмякли, но сохранили цвет. Он сел напротив дочери, откинулся на спинку барного стула. Стул скрипнул под его весом, и он подвинулся чуть ближе к столу, чтобы дотянуться до кофе. — Маркос думает насчёт дня рождения, — пояснил он, взяв в руку чашку с кофе. — Мы говорили о том, чтобы он наконец познакомил нас со своей таинственной девушкой. Девочка замерла с тостом у рта, потом медленно опустила его на тарелку. Тост был намазан маслом — масло уже начало таять от тепла хлеба, и на пальцах остался жирный блеск. — Слушай, Марк, — протянула она, откусывая кусочек, — а она точно существует? Или ты её выдумал? Потому что за полгода мы не видели ни одной фотографии, ни одного упоминания в твоих соцсетях. Пап, я серьёзно, — она повернулась к отцу. — Наверняка у него никого нет. — Она прожевала, не стесняясь, и кусочек тоста упал на тарелку, обсыпавшись крошками. — Заткнись, малявка, — шикнул на неё брат без настоящей злости. — Тебя никто не спрашивал. — Да что ты говоришь, — парировала Андреа с полным ртом. Слова прозвучали неразборчиво, и ей пришлось проглотить, чтобы повторить, но она не стала. Серхио, глядя на перепалку, не вмешивался — только отхлебнул кофе и поставил чашку на блюдце с едва слышным звоном. Звон был тонким, высоким — фарфор коснулся фарфора, и звук повис в воздухе на секунду. Этого хватило, чтобы дети замолчали. — Маркос, — спокойно произнёс он, обводя пальцем край чашки. — Я не давлю. Но предложение у тебя есть. Дом, еда, бармен — всё, что скажешь. — Он поднял глаза на сына. — И да. Познакомишь. Мне это важно. — Пальцы его остановились — чашка стояла неподвижно, и только пар от кофе поднимался вверх, тонкой, почти невидимой струйкой. Парень вздохнул долго и тяжело, потёр переносицу, глянул в окно на море, потом снова на отца. Переносица у него покраснела — он тёр её большим и указательным пальцами, как делал в детстве, когда не хотел плакать. — Ладно, пап. Я подумаю. — Вот и хорошо, — кивнул Маркина. Тут же, не меняя выражения лица, он бросил короткий взгляд на дочь: — А ты, Энди, прекрати издеваться над братом. Хотя бы за завтраком. Та показала Маркосу язык — быстро, по-детски, прячась за чашкой с соком. Язык был мокрым, розовым — и брат, увидев это, скривился, но уже беззлобно, почти устало. За панорамным окном средиземноморское утро набирало силу. Солнце поднялось выше, розоватый свет сменился золотистым, и тени от пальм стали короче, чётче. Домработница должна была прийти через час. Но пока в доме было тихо и тепло — по-своему, по-семейному. --- Кафе «La Bella Vida», обед. Кафе находилось в двух шагах от редакции журнала «Costa Viva» — рабочего пространства Ракель Мурильо, в старом особняке XIX века в самом центре Малаги. Вход с узкой улочки вёл в просторный внутренний дворик под стеклянной крышей — когда-то крыша была открытым небом, но потом пространство накрыли, сохранив старые каменные стены, увитые плющом. Камень был тёплым, с мелкими выщерблинами и следами от старых кованых скоб — его не штукатурили, оставили как есть. Плющ был тёмно-зелёным, блестящим — его поливали по утрам, и к полудню листья успевали высохнуть, но сохраняли свежесть. Когда ветер залетал в приоткрытую дверь, листья начинали шелестеть — сухо, похоже на шёпот. В центре росло лимонное дерево в керамической кадке, усыпанное зелёными плодами — они ещё не пожелтели, но воздух уже пах их тонкой, едва уловимой кислинкой. Запах был свежим, чуть терпким — он смешивался с ароматом кофе и выпечки из соседнего столика. Столики — белый мрамор с серыми прожилками, приятно прохладный на ощупь. Прожилки вились по камню, как размытые реки на старой карте. Кованые стулья с толстыми подушками песочного цвета, обшитыми льняной тканью, которая чуть шершавила под пальцами. Подушки были упругими — спина чувствовала лёгкое сопротивление. Стеклянные стаканы на толстом дне, керамические тарелки ручной работы, льняные салфетки, пахнущие крахмалом и солнцем. Ракель сидела за столиком в углу, откуда хорошо просматривался вход. Место было выбрано с привычной точностью — она любила видеть, кто входит, не поворачивая головы. Короткое свободное платье цвета выбеленного песка и белые кеды на ногах, мелированные волосы собраны в небрежный пучок на макушке — несколько прядей выбились и вились у висков, прилипая к влажной от жары коже. Пара прядей приклеилась к тонкой коже за ухом, туда, где блестела маленькая золотая серёжка-гвоздик. На столе перед ней уже стоял стакан с водой — вода почти допита, на дне таял кубик льда, — и льняная салфетка, на которой она рисовала пальцем круги, оставляя на ткани влажные следы. Она ждала не больше пяти минут, когда у входа показалась Моника Гастамбиде — кудрявая блондинка с волосами, которые жили своей жизнью, образуя вокруг головы пушистое облако. Кудри были крупными, пружинистыми — когда она шла, они подпрыгивали, и некоторые пряди падали на лицо, но она не убирала их. На ней была голубая майка на широких лямках, длинная джинсовая юбка с вырезом по центру и сандалии на толстой подошве. Юбка сидела идеально — в самый раз, не стесняя движений. Она почти вбежала во дворик, обмахиваясь блокнотом — на лице ярко читалось раздражение. Блокнот был потрёпанный, с оторванным уголком обложки — она везде таскала его с собой, и он был исписан мелким, почти нечитаемым почерком. — Привет, прости, босс задержал. Сам не обедает и других не пускает, чёртов придурок. — Она села напротив Ракель, бросив на соседний стул видавший виды кожаный рюкзак цвета тёмной вишни. Рюкзак был мягким, потёртым на сгибах — молния на боковом кармане слегка расходилась, и из щели виднелся уголок зарядки. — Ничего, Мон. Я сама только пришла. Ещё не успела ничего заказать. Ты что будешь? — К ним подошла официантка — молодая девушка в рубашке цвета слоновой кости, с рукавами, закатанными до локтя, и светлых шортах. Рукава были закатаны аккуратно, в два оборота — на левом виднелась маленькая татуировка, веточка лаванды. В руках у неё был маленький блокнот в кожаном переплёте. — Мне две брускеты с креветками и падронским перцем. И бокал альбариньо. — Моника выпалила заказ даже не глядя в меню. — Пошёл этот Артуро в задницу, после разговора с ним мне нужно вино! — Мурильо усмехнулась краем губ, не меняя позы. — Мне овощной салат с козьим сыром и кедровыми орешками. И лимонад с ананасом. — добавила она. Официантка кивнула и ушла. Она унесла с собой меню — два планшета в тонких силиконовых чехлах, и столик вдруг стал просторнее. Кудряшка тут же подалась вперёд, упираясь локтями в прохладный мрамор. Локти оставили на белой поверхности два влажных пятна — на жаре кожа потела, и мрамор сразу покрылся лёгкой испариной. — Давай, рассказывай, как там твой? Я почти год без мужика и только твои истории позволяют мне не сойти с ума. — Полный порядок, — ответила Ракель спокойно, даже буднично. Голос её звучал ровно, как у женщины, которая объясняет ребёнку очевидные вещи. Она взяла стакан, отпила остатки воды — лёд звякнул о зубы, она поморщилась, но проглотила, и холод на секунду заморозил нёбо. — И всё? — Моника округлила глаза так, что её брови почти исчезли под кудрями, а на лбу собрались три параллельные морщинки. — Ты не можешь просто сказать «полный порядок» и оставить меня с этим. — А что ты хочешь услышать? — Она отодвинула стакан от себя, провела указательным пальцем по влажному следу от донышка, размазывая круг, и в её светло-карих глазах блеснула насмешка — не злая, скорее адресованная самой себе. — Секс есть. Хороший. Детали опустим. — Ты убиваешь меня, — простонала подруга, закатывая глаза. Закатила их так, что стали видны белки — на секунду, не больше. Потом моргнула, и глаза вернулись на место — влажные, блестящие. — Ты хотела честный ответ — ты его получила. Гастамбиде вздохнула, откинулась на спинку. Стул тихо скрипнул под её весом, и подушка под ней слегка сплющилась, принимая форму её тела. — Нет, я не отстану. — Она снова подалась вперёд, хитро прищурившись. Один локон свалился на глаза, она сдула его — выдох получился резким, прядь подлетела и упала обратно. — Вы уже давненько вместе. А я до сих пор не понимаю, радоваться за тебя или нет. Он романтик? Со свечами, лепестками роз? Или всё-таки страстный, напористый такой? Теперь же Ракель закатила глаза, но сдержать улыбку не смогла — та вышла тёплой, чуть снисходительной, будто она вспоминала что-то своё, только ей понятное. Улыбка тронула только уголки губ, не открывая зубов, только чуть приподняв верхнюю губу, но глаза стали мягче. — Скорее первое, — призналась она. — Иногда даже слишком. Нежный, заботливый… но почти без страсти. — Без страсти? — Моника нахмурилась, и между бровей залегла короткая вертикальная складочка — там, где кожа была чуть светлее, чем остальное лицо. — В каком смысле? — В прямом. Ему нравится не спешить, поцелуйчики, объятия… — Она передёрнула плечом. Ткань платья скользнула по ключицам — лён был приятно шершавым, и при движении он чуть царапнул кожу. — А иногда хочется, чтобы просто… взяли. Понимаешь? Прижали к стенке и трахнули, чтобы утром ноги гудели. Кудряшка замерла на секунду с открытым ртом, обдумывая услышанное, потом выдохнула: — Так скажи ему. — Что? — Скажи ему, — повторила она, и в её голосе не было сомнений. Взгляд стал жёстче, почти учительский. — Ты взрослая женщина, он взрослый мужчина. Скажи: «Хочу вот так». Он же не укусит. В этот момент подошла официантка с подносом, и разговор на секунду прервался. Поднос был деревянным, тёмным, с выжженным узором по краю — на нём тесно стояли тарелки. Брускеты с креветками на маленькой керамической тарелке, хлеб был поджарен до золотистой корочки, и на краях виднелись тёмные полоски от гриля, падронский перец — зелёный, обжаренный, с крупной морской солью, которая блестела на солнце мелкими кристаллами. Бокал альбариньо со светлым, соломенным оттенком, на стенках которого выступили капли конденсата — влага собралась в крупные капли и медленно потекла вниз, оставляя мокрые дорожки. Салат для Ракель в глубокой миске — руккола, помидоры черри, тонкие ломтики груши, почти прозрачные на просвет, и козий сыр, присыпанный кедровыми орешками — орешки были золотистыми, только что с сухой сковороды, ещё тёплыми. Рядом — высокий стакан с лимонадом, янтарно-жёлтым, с долькой ананаса на краю, которая чуть подрагивала, когда официантка ставила его на стол. Моника схватила брускету пальцами — горячую, но не успела отправить в рот — замерла, глядя на подругу. — Слушай, а если без дураков. — Голос её стал чуть тише, но не потерял напора. — Ну, не смотря на всю эту романтику, со свечами и прочим… он хотя бы членом своим правильно пользуется? Или там тоже всё «нежно и заботливо»? Мурильо поперхнулась лимонадом. Ледяная жидкость пошла не в то горло — она закашлялась, прикрывая рот ладонью, и в глазах выступили слёзы — не от эмоций, от физического спазма. Вытерла губы салфеткой — льняной, грубоватой, крахмальной, но глаза уже смеялись. — Мон, блядь. — Что? — Та пожала плечами и наконец отправила брускету с креветкой в рот. Хруст корочки был слышен даже через стол. — Мы взрослые женщины. Я хочу знать, стоит ли тебя жалеть или ты просто придираешься. Ракель помолчала. Взяла вилку, покрутила её в пальцах — металл блеснул на солнце и бросил зайчик ей на запястье. Отпила ещё лимонада, поставила стакан. Пальцы её барабанили по стеклу — коротко, нервно, изнутри слышался тонкий, почти музыкальный звон — стекло отзывалось на каждый удар подушечек. — Нормально он пользуется, — сказала она нехотя, но без злости. Губы чуть скривились — не в усмешку, в раздумье. В голосе проскользнуло что-то тёплое, почти собственническое. — Когда перестаёт быть романтиком — очень даже нормально. Даже больше чем. Но это случается не часто. — Так, — подруга отложила брускету. — То есть он умеет. Просто делает это редко. — Именно. — Она тяжело вздохнула, отправляя в рот вилку с кусочком сыра. Сыр был мягким, чуть солоноватым, и таял на языке, оставляя ореховое послевкусие. — А ты ему говорила, что хочешь чаще? — Не унималась Моника. — Намекала. — И? Всё в пустую? Срать он хотел на твои желания? — Она сделала большой глоток вина. — Моника, мать твою. Ты серьёзно? — Ракель уже жалела, что они завели этот разговор. Она с силой воткнула вилку в лист рукколы — зелень хрустнула под зубьями. Она не привыкла жаловаться на своего мужчину. — Ты хочешь, чтобы мужик тебя драл как следует, но вместо того чтобы сказать ему прямо, ты делаешь намёки, детка? — Парировала кудряшка, глядя на неё поверх бокала. — Он что, по-твоему, грёбаный экстрасенс? Он типичный мачо! Девушка не ответила. Поднесла стакан к губам, сделала маленький глоток — лёд звякнул, и кубик ударил её по верхней губе, оставив холодное, влажное пятно. Не знала, чем крыть. Отвернулась к окну. За стеклом качнулась пальма — ветви медленно наклонились вправо, потом вернулись обратно, как маятник, тень пробежала по светлому каменному полу, короткая, чёткая, и сразу исчезла, будто её и не было. — Он трогательный, милый, — сказала она тихо, возвращая внимание подруге. Голос её стал ниже, почти шёпотом — так говорят о чём-то стыдном, что не хочется произносить вслух. — Если скажу прямо, решит, что я недовольна. — А ты недовольна? — спросила Моника, и в голосе её вдруг пропала вся насмешка. Она положила бокал и теперь смотрела на подругу в упор, не мигая. Ракель молчала несколько секунд. Тишина затянулась — только слышно было, как за соседним столиком звенит ложка о чашку и кто-то негромко смеётся. Взяла стакан с лимонадом, повертела в руках. Пальцы были влажными от конденсата, стакан скользил, и она почти уронила его, но перехватила в последний момент. Лёд звякнул о толстое стекло. — Разве что немного, — призналась она наконец. Слова дались ей с трудом — она произнесла их так, будто вытаскивала из себя каждый слог. В светло-карих глазах мелькнуло лёгкое раздражение — не на подругу, на обстоятельства. — И мне надоело ещё кое-что. Мы всегда только в моей квартире. Всегда, понимаешь? Туда-обратно, как по расписанию. Он приходит, мы занимаемся сексом — хорошим, ладно, чёрт с ним, — потом он уходит. Я остаюсь одна. Одна в пустой квартире, с простынями, которые ещё хранят его запах, и с чувством, что меня используют по графику. И так уже полгода. Я знаю, он говорил, что пока рано знакомить с семьёй. Гастамбиде откусила от брускеты, прожевала, хруст корочки заполнил паузу, запила вином. Вытерла губы тыльной стороной ладони — жест грубоватый, почти мужской. — Отель, — выпалила она, будто только этого и ждала. — Снимите что-нибудь на выходные. Вид на море, шампанское в ведёрке со льдом, ужин при свечах. Его любимая романтика. Никто не придёт, не позвонит, не отвлечёт. Номер с большой кроватью, где простыни пахнут кондиционером, а не твоим гелем для душа. И там ты скажешь ему, чтобы он оттрахал тебя как следует. Чёрт, как же самой трахаться охота… — Взвыла она, откидываясь на спинку стула и глядя в стеклянный потолок, будто там, наверху, был кто-то, кто мог бы решить её проблему. Ракель фыркнула, но без злости. — Я намекала. Несколько раз. — И? — И он не понимает. — В её голосе смешались смех и усталость — они сплелись в одну ноту, высокую, почти жалобную. — Я говорю: «Хорошо бы уехать куда-нибудь, побыть вдвоём, подальше от всего». А он: «Давай завтра поужинаем у тебя». — Она развела руками — жест «что я могу поделать», такой же старый, как само её терпение. — И всё. Конец диалога. Моника вздохнула, заправила прядь за ухо — кудри тут же выпрыгнули обратно, непослушные, как овцы. — Милая, — сказала она, чуть наклоняя голову к плечу, и в этом наклоне было что-то материнское, хотя они были почти ровесницами, — некоторые мужчины должны слышать всё прямо. Без намёков. Слово за слово. Просто взять и сказать: «Я хочу провести выходные с тобой в отеле у моря. И чтобы ты меня трахал, а не целовал в лоб». Мурильо рассмеялась — громко, по-настоящему, так, что эхо прокатилось по залу. Несколько голов обернулись — пара туристов за соседним столиком, женщина с книгой в углу, но ей было всё равно. Смех её был низким, грудным — он отражался от каменных стен и возвращался обратно, чуть искажённый, как в пустой комнате. — Это не в моём стиле, — отмазалась она, отсмеявшись и вытирая выступившую слезинку кончиком салфетки — крахмал прилип к мокрой коже, и она отклеила его, поморщившись. — Тогда не жалуйся. — Ладно, — она расправила плечи — вдохнула глубже, и лён платья натянулся на груди, поправила выбившуюся прядь заправила её за ухо, но она сразу вылезла обратно, как у Моники. — Подумаю над твоим советом. — Не думай долго, — подруга подмигнула, поднимая бокал. Свет ударил в стекло, и по стене пробежал блик — косой, дрожащий. — Не теряй времени. И запомни: хороший член — это ещё не всё. Им ещё надо правильно пользоваться, и не только в постели. Ракель усмехнулась, но не ответила. Опустила взгляд на остатки салата — руккола завяла под соусом, кедровые орешки утонули в кисловатой лужице. Посмотрела на часы — элегантные, с тонким кожаным ремешком, на циферблате стрелки показывали без пятнадцати три. — Мне пора. Обед кончился. Габи сказала, у неё для меня работа есть. — Твоя начальница тоже сука, как и мой Артуро! — Не удержалась от колкости Моника, но в голосе уже не было настоящей злости — скорее привычная ворчливость старой подруги. Ракель тем временем уже достала из сумки купюру, положила на стол — с запасом. Она прижала её ладонью на секунду, чтобы не улетела, если подует ветер. Встала, поправила платье — одёрнула край, который задрался сзади. — В следующий раз расскажешь, как прошёл разговор, — крикнула кудряшка ей в спину, уже пережёвывая последний перец. Девушка махнула рукой, не оборачиваясь — кисть мелькнула в воздухе лениво, как крыло усталой птицы, и скрылась в дверях. Подошвы кед мягко шаркали по каменному полу — ш-ш-ш, ш-ш-ш — почти бесшумно, только лёгкое трение резины о камень. Звук затихал с каждым шагом, пока не растворился в уличном шуме — в нём смешались гудок машины, чужая речь на испанском и далёкий звон колокола с какой-то церкви. Моника осталась сидеть, глядя на пустую тарелку. Одной рукой она крутила остатки брускеты — сухую корочку, которую не стала доедать. Допила вино, поставила бокал — на дне осталась тёмно-золотая капля, которая медленно сползла по стенке и потянулась за последним перцем — сморщенным, чуть подгоревшим с одного бока. — Не теряй времени, — повторила она себе под нос. Глянула в потолок — на стеклянную крышу, за которой было голубое, выцветшее от жары небо. — Я бы сама слушала свои советы. Эх, может, в тиндере найти, кто бы меня трахнул? --- Ресторан «Casa de Marquina», после полудня. Серхио сидел в своём кабинете на первом этаже ресторана «Casa de Marquina». Помещение было небольшое, но с характером: стены из светлого дерева, на полу — крупноформатная керамогранитная плитка под сланец. Дерево стен было тёплым, с медовым оттенком — ясень, который он выбирал сам три года назад, когда делал ремонт. Плитка под сланец была шершавой на ощупь, но блестела, когда падал свет, переливаясь мелкими искорками. Окно выходило во внутренний дворик, где за стеклянной дверью виднелись оливковое дерево в кадке и ящики с розмарином и тимьяном. Стеклянная дверь была приоткрыта — из дворика тянуло тёплой землей и травами, резким запахом розмарина, который смешивался с ароматом кофе из кабинета. Вечернее солнце ещё не погасло, но уже ушло из кабинета, оставив за окном золотистый полусвет. Свет за окном был густым, почти янтарным — он ложился на листья оливы, делая их бронзовыми, а травы в ящиках подсвечивал так, что они казались светящимися изнутри. На столе — беспорядок рабочего человека: ноутбук с тёмным экраном, несколько папок со счетами, распечатанная накладная на поставку морепродуктов, старая шариковая ручка синего цвета с зажимом-клипсой, которую Серхио стащил в банке несколько лет назад. Бумаги были разложены небрежно, но он знал, где что лежит — в этом хаосе был свой порядок, который никто, кроме него, не мог прочитать. Ручка была дешёвой, пластиковой, но писала мягко, и он привык к ней, не мог заменить. Слева от клавиатуры стояла чашка с остывшим чёрным кофе — вторым за сегодня. Чашка была толстостенной, керамической, серого цвета — из того самого набора, который он привёз из поездки в Португалию. На дне осталась кофейная гуща, засохшая коричневой коркой. На подоконнике — бутылка минеральной воды без газа и пустой стакан. Стакан был из толстого стекла, с пузырьками внутри — производственный брак, который Серхио почему-то любил, потому что пузырьки ловили свет и отбрасывали крошечные радуги на подоконник. Мужчина откинулся в кресле. Чёрная офисная спинка скрипнула под его весом. Кресло было старым, ещё с открытия первого ресторана — кожа на подлокотниках протёрлась до белого, пневматика уже не держала так хорошо, как раньше, но он не менял его, привык. Он снял очки в чёрной роговой оправе, протёр их мягкой тканью, которая вечно лежала в правом ящике стола, надел обратно. Ткань была микрофиброй, тёмно-синей, с выцветшим логотипом фирмы, где он покупал очки пять лет назад — он стирал её раз в неделю вместе с кителем. Тёмные волосы чуть отросли, и чёлка иногда падала на лоб, но он не обращал на неё внимания. Нужно записаться к барберу. Волосы становились жёсткими, когда отрастали, и вились у висков — он зачёсывал их назад пальцами, но они всё равно падали. На нём был рабочий китель шеф-повара — белый, накрахмаленный, с длинным рукавом, закатанным до локтя. Крахмал был чувствителен на сгибах — когда он двигал руками, китель чуть похрустывал, но не стеснял движений. Двубортный, на круглых белых пуговицах, с воротником-стойкой. Пуговицы были перламутровыми, с мерцающим отливом — он сам их пришивал, когда китель был новым, потому что фабричные держались плохо. На груди — вышитое синей нитью: «Шеф Серхио Маркина». Вышивка была аккуратной, даже излишне — Серхио заказывал её у одной женщины в старом городе, которая вышивала имена на кителях для всех ресторанов Малаги. Китель был безупречно чистым, хотя день уже близился к вечеру. Ни одного пятна — привычка, выработанная годами. Под ним — простая светло-серая футболка, на ногах — удобные брюки цвета графит и кожаные кулинарные кроксы, которые он носил ещё с тех пор, как сам стоял у плиты. Кроксы были чёрными, с мягкой, почти резиновой подошвой, ночёсанные — на левом носке потёртость от того, что он постоянно тёр пальцем ноги, стоя у плиты и читая рецепты. Телефон — айфон в чёрном чехле, потёртом по углам, — лежал на столе экраном вверх. Чехол был силиконовым, когда-то матовым, а теперь гладким, залоснившимся на рёбрах. И когда он засветился и завибрировал, Серхио слегка занервничал, уже не сколько месяцев он откладывал один важный разговор. Чувство было знакомым — лёгкое сжатие в груди, чуть быстрее сердцебиение, как перед выходом на важную встречу. Он так и не привык к этому, хотя звонкам от неё радовался всегда. Мужчина взял трубку, провёл большим пальцем по экрану, поднёс к уху и откинулся в кресле. Кресло снова скрипнуло, но он не обратил внимания. Губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка, которая иногда появлялась сама собой, без усилий. Улыбка была той самой, которую его дети называли «папина секретная», потому что она появлялась только для родных. — Привет, дорогая. Голос у него был негромкий, чуть хрипловатый — сказалась долгая смена. Весь день на ногах, с поварами, с поставщиками, с гостями — голосовые связки устали, и каждое слово давалось легче, когда он говорил на низких нотах. В трубке что-то зазвучало в ответ. Серхио слушал, не перебивая, иногда кивая, будто собеседница могла его видеть. Кивок был лёгким, почти незаметным — только голова чуть наклонялась вперёд, и складки на воротнике кителя собирались в гармошку. — Да, я помню, что обещал перезвонить, — он снова потянулся к остывшему кофе. — Извини, день тяжелый. То поставщик подвёл, то повар заболел. Антонио вон весь вечер носится как угорелый. Он сделал глоток. Кофе был горьким и уже холодным, но он не поморщился. Горечь была привычной, как и этот холод — он пил остывший кофе так часто, что перестал замечать разницу. — Сегодня не получится раньше, это точно, — продолжил он, поставив чашку на стол. — Буду занят ещё час-два, не меньше. — Чашка стукнула о столешницу — глухо, с лёгким дребезжанием фарфора о дерево. Он взглянул на часы. Крупный корпус из полированной стали, чёрный циферблат с едва заметным тиснением — подарок самому себе пять лет назад после открытия третьего ресторана. Без пафоса, но дорого. Качественно. Как и всё, что он выбирал. Стекло часов было чуть царапнуто — он задел им когда-то о стену в кладовой, и на секунду у него ёкнуло сердце, но теперь царапина стала частью часов, как старая привычка. — А потом… — Серхио провёл пальцем по стеклу, — может, встретимся в том кафе на набережной? Там тихо, никто не помешает. Посидим, всё обсудим. Не хочу в ресторане, слишком много глаз. — Палец оставил на стекле лёгкий развод — отпечаток, который тут же исчез, когда он провёл ещё раз, стирая. Пауза была длиннее. Мужчина прикрыл глаза, прислушиваясь. Под веками плыли красные пятна — усталость, напряжение, может быть, что-то ещё. Он знал, что она сейчас скажет, и готовился. Потом выдохнул — долго, с шумом. Выдох был таким, как будто он сбрасывал груз со своих плеч, но груз никуда не делся, только на секунду стало легче дышать. — Нет, я пока не готов говорить об этом детям. — Он провёл ладонью по лицу, по аккуратной бороде. Борода была мягкой, аккуратно подстриженной — он ухаживал за ней, потому что на кухне бородатый шеф выглядит убедительнее, а ещё потому, что она любила, когда он ухоженый. — Энди особенно. После смерти Крис… — Он замолчал на секунду. Секунда затянулась — он сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Понимаешь, её нет три года, и ей до сих пор тяжело. Любые новости — даже хорошие — она воспринимает слишком остро. Я боюсь, что скажу что-то не так, и она… не знаю… замкнётся. Она не готова. Серхио помолчал, слушая. Потом чуть наклонил голову к плечу. Жест был старый, почти детский — так он слушал, когда хотел понять что-то важное, и так делал только в самые интимные моменты разговора. — Да, я знаю, что когда-то нужно будет. И я поговорю с ней. Скоро. Обещаю. — В голосе появилась та мягкость, которая минуту назад касалась только той, кто на другом конце провода. — Просто дай мне ещё немного времени. — «Пожалуйста» повисло в воздухе невысказанным, но она, наверное, услышала — она всегда слышала. Его собеседница ответила — судя по всему, коротко и без споров. В дверь постучали — резко, требовательно, три удара. Стук был таким, что Серхио вздрогнул — кулак барабанил по дереву, не жалея ни себя, ни двери. И, не дожидаясь разрешения, в кабинет заглянул Антонио. Молодой парень лет двадцати пяти, светлые короткие волосы, ещё не скрытые поварским колпаком. Волосы были влажными — он только что вернулся из мойки, где стоял у раковины, натягивая перчатки. На нём белый фартук, перепачканный томатным соусом — свежим, ещё не засохшим, — руки в перчатках он держал на весу, словно боялся испачкать ручку двери. Фартук был фирменным, с логотипом ресторана, и соус расплылся ярким красным пятном на уровне живота — похоже, дёрнулся, когда открывал сотейник. — Шеф, у нас проблема, — сказал он быстро. Скулы напряжены, глаза чуть растерянные. — На раздаче перепутали заказы у двух столов. Один гость уже скандалит, говорит, мы ему не то принесли. Голос его был на полтона выше обычного — стресс сжимал горло, и слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать. Серхио поднял на него спокойный, цепкий взгляд. Взгляд был тяжёлым, оценивающим — таким он смотрел на подчинённых, когда ему нужно было понять, паникует ли человек просто так или действительно есть повод. Потом чуть наклонил голову к телефону и сказал негромко, почти ласково: — Прости, мне пора. — Он улыбнулся в трубку той самой полуулыбкой. — В 6 в нашем кафе. Целую. До встречи. — Голос его изменился — стал мягче, теплее, и Антонио, стоящий в дверях, на секунду выпучил глаза: он никогда не слышал, чтобы шеф так разговаривал. Коснулся пальцем экрана, завершая вызов, и тут же повернулся к повару. Глаза за стёклами очков смотрели внимательно, без паники. Одним движением он переключился — из ласкового собеседника в жёсткого, собранного руководителя. Это переключение было мгновенным, как щелчок выключателя. — Рассказывай по порядку, — сказал он, вставая из-за стола и поправляя лацкан кителя. — Без паники, спокойно. Что именно перепутали и кто на раздаче сегодня? — Китель сел ровно — привычный жест, который он делал перед выходом на зал. Антонио выдохнул и начал объяснять. Выдох был шумным, как будто он наконец выпустил воздух из перекачанной шины. --- Компьютерный класс, университет Малаги, вечер. Компьютерный класс располагался на третьем этаже нового корпуса — светлая, просторная комната с панорамными окнами, выходящими во внутренний двор университета. Окна были большими, почти от пола до потолка, и в них отражалось вечернее солнце — золотистое, уже не жаркое, оно заливало класс ровным тёплым светом, который ложился длинными прямоугольниками на гладкий серый линолеум. Прямоугольники были широкими, мягкими по краям — свет не резал, а обволакивал, и пылинки в воздухе казались золотыми искрами. Они медленно кружились в луче — тысячи крошечных точек, невесомых, как пух. Внизу, во дворе, росли пальмы — их листья неподвижно висели в вечернем воздухе, только иногда чуть вздрагивали, когда залетал ветер, и тогда по листьям пробегала лёгкая рябь, похожая на дрожь, — от основания к кончикам, как волна по воде. Столы — широкие, из светлого дерева, с гладкой, чуть маслянистой поверхностью, на которой пальцы скользили без усилий. Древесина была тёплой — если положить ладонь, через минуту кожа начинала чувствовать слабый, ровный жар. На каждом столе — современный монитор на тонкой металлической ножке, матовый экран, не бликующий даже при ярком свете. Клавиатура — плоская, с тихими клавишами, которые почти не щёлкали при нажатии. Вдоль стен — стойки с ноутбуками для студентов, подключённые к зарядке, аккуратные жёлтые провода стянуты липучками и свисали до пола короткими хвостами, чуть изгибаясь, как змеи в спячке. Класс пах свежестью и немного пластиком — запах новой техники, который ещё не выветрился, смешанный с лёгким ароматом деревянной мебели и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, как жвачка со вкусом клубники, которую кто-то жевал здесь несколько часов назад. В помещении было тихо. Только тихое гудение кондиционера — он стоял под потолком и гнал прохладный воздух, который приятно обдувал спину и шею, спасая от майской жары. Струя была холодной, почти ледяной — если поднять руку, можно было почувствовать, как волоски на предплечье встают дыбом. Изредка где-то за стеной пролетал голос — приглушённый, неразборчивый, — и тут же затихал. Маркос Маркина сидел у углу помещения, у окна. Свет падал ему на плечо — тёплый, золотистый, и левая сторона его лица была освещена, а правая оставалась в тени, делая черты резче. Он работал на одном из стационарных компьютеров — чёрная клавиатура лежала перед ним на деревянной подставке, мышка с мягким колёсиком скользила по тонкому коврику с логотипом университета. Коврик был синим, с белыми буквами UMA, и край его чуть загнулся от того, что парень постоянно давил на него ладонью. Час назад он начал делать наброски. На экране сейчас было несколько кругов, сдвинутых друг относительно друга, и корявая надпись, которую он уже хотел стереть. Буквы были толстыми, неровными — он рисовал мышкой, а она скользила по коврику, как по льду, и палец никак не мог поймать нужное усилие. Сверху — сломанная линия, которая должна была изображать шоколадную глазурь. Она получилась угловатой, как электрокардиограмма, и напоминала не глазурь, а горный хребет. Всё выглядело так, будто рисовал ребёнок, у которого кончилось терпение. Задание висело в соседней вкладке, на университетском портале, на светло-серой странице с синими буквами: «Разработать логотип и визуальную концепцию для компании по производству кондитерских изделий. Название — на усмотрение студента. Аудитория — масс-маркет, но с премиальным позиционированием. Срок — две недели». Он перечитал его в десятый раз. Взгляд скользил по строчкам, но слова уже не складывались в смысл — только отдельные буквы, чёрные на сером. Преподавательница, женщина лет пятидесяти с вечной укладкой и мягким голосом, сказала на прошлой паре: «Кондитерка — это про радость, про детство, про праздник. Твой логотип должен это передавать». Она говорила и поправляла воротник блузки — кружевной, белый, и Маркос смотрел на её пальцы, унизанные кольцами, и думал о чём-то другом. Она улыбалась так, будто сама только что съела эклер. А его наброски выглядели так, будто радость решила взять больничный. Или уехала в отпуск без него. Парень откинулся на спинку кресла. Колёсики чуть откатили его назад — он упёрся ногами в пол, чтобы остановиться, подошвы кроссовок скрипнули по линолеуму. Кресло было удобным, с мягкой сетчатой спинкой, которая держала поясницу, и колёсиками, которые бесшумно скользили по линолеуму. Провёл рукой по лицу — чёлка упала на глаза, он откинул голову назад, сдул её. Чёлка подлетела и снова упала, запутавшись в ресницах — колюче, щекотно, он поморщился. Он поморгал, освобождаясь, и потёр правую бровь — провёл подушечкой указательного пальца по пирсингу, металлическая точка была холоднее его пальца. Он крутанул её — раз, другой — и почувствовал, как кожа чуть натягивается вокруг штанги. Убрал руку, не задерживаясь. В классе он остался один. Остальные студенты разошлись ещё полчаса назад — он слышал, как хлопала дверь, как стихали голоса в коридоре. Сначала там, за стенами, было шумно: смеялись, перекрикивались, прощались до завтра. Голоса были молодыми, звонкими — кто-то позвал: «Хуан, бля, подожди!» — и топот ног ускорился. Потом стало тихо. Теперь только кондиционер мерно гудел под потолком, и где-то далеко, через два этажа, хлопнула входная дверь — звук пришёл приглушённый, почти невесомый, как если бы кто-то закрыл книгу в соседней комнате. Он мог бы пойти домой. Дома у него игровой компьютер с огромным экраном, кулер не гудит, и можно работать — никто не мешает. Отец или на работе или на кухне гремит посудой, но это ритмично, почти музыкально. Энди обычно смотрит телевизор в гостиной, иногда смеётся — негромко, всхлипами. Свои стены — это не «отвлекает». Это… расслабляет. Слишком. Маркос знал, что если поедет домой, то сядет смотреть что-нибудь на ютуб или зависнет в телефоне, а логотип так и останется в голове неосуществлённой идеей. А здесь — тишина. И пустота вокруг. Которая, как оказалось, тоже не помогает. Он уставился в экран, потом перевёл взгляд на окно. За стеклом медленно опускалось солнце, и тени от пальм стали длинными, почти чёрными, они вытянулись во весь двор, до самого забора. Солнце уже зацепилось за горизонт — край его был оранжевым, расплавленным, и небо над ним горело розовым, которое выше переходило в лиловое, а потом в глубокую синеву. На мониторе — его корявые наброски: несколько кругов, кривая линия, неудачная надпись, которую он через минуту стёр. Всё не так. Ладно. Он вытащил телефон из кармана джинсов. Джинсы сидели идеально — не новые, но и не разношенные, просто свои, принявшие форму его ног за пару месяцев. Телефон в простом чёрном чехле — тонком, силиконовом, без рисунка, потёртом на углах. На нижнем левом углу пластик почти протёрся до голого стекла — пальцы нащупывали эту шершавую границу, когда он держал телефон в руке. На обратной стороне остался слабый отпечаток большого пальца — жирное, полупрозрачное пятно, которое он всё никак не протирал. Разблокировал, открыл чат. Контакт назывался: *Mía* — Моя. Она не знала, что он так её записал. Это случилось случайно — или не случайно. Они тогда только начинали встречаться. Смотрели фильм у неё дома. Глупый. Девушка уснула у него на плече через полчаса. Он сидел не двигаясь, боясь разбудить, и смотрел на неё: на ресницы, которые чуть подрагивали во сне, на её спокойное лицо, на губы, которые что-то шептали неслышно. Тогда пахло её шампунем — чем-то цветочным, сладковатым, и этот запах смешивался с ароматом попкорна, который давно остыл. И вдруг подумал: «Как мне повезло». Не «какая она красивая» — хотя она была красивой. Не «как я люблю её» — тогда он ещё не был уверен, что это любовь. А именно: повезло. Ему, с его татуировкой и пирсингом, с его вечными спорами с отцом, с его неуверенностью в себе — повезло, что она выбрала его. Он взял телефон, открыл контакты, нашёл её. И переименовал на «Mía». Моя. Не для того, чтобы обладать. Просто чтобы видеть это слово каждый раз, когда она пишет или звонит. С тех пор он не менял. Пальцы замерли над клавиатурой. Большой палец завис над экраном — на секунду, другую, — и не нажимал. Он подумал, что сказать. Потом начал печатать. Маркос: прикинь, отец вдруг изъявил желание с тобой познакомиться. предложил отметить мою днюху у нас дома. Он перечитал сообщение дважды. «Вдруг» показалось слишком резким, но стирать не стал. Отправил. Положил телефон на стол экраном вверх. Экран погас через минуту — чёрный, отражающий его собственное лицо. Сквозь отражение он видел свой пирсинг — маленькую блестящую точку в темноте. Ещё через минуту экран засветился. Mía: ты знаешь моё мнение, cari. решать тебе Он прочитал. Смотрел на строчку, на буквы, которые сложились в такие знакомые слова. Она иногда говорила, что хотела бы познакомиться с его семьёй. Не напрямую. Намёками. В разговорах. Однажды сказала: «Мне было бы интересно узнать, откуда ты взялся». А потом усмехнулась и перевела на шутку. Усмехнулась уголком рта — той усмешкой, которая появлялась, когда она не хотела продолжать тему. Он тогда не понял, серьёзно она или просто так. Не понял и сейчас. Но в её сообщениях всегда было это «решать тебе» — и он не знал, что за этим стоит: уважение к его границам или равнодушие. Он сжал телефон в ладони. Силикон скрипнул — тонко, жалобно. Парень снова начал печатать. Пальцы двигались быстрее, чем думала голова — слова вылетали прежде, чем он успевал их обдумать. Маркос: нет, детка, я хочу ещё немного интимности, окей? если он узнает тебя, я стану главным источником сплетен в семье, а Энди будет злорадствовать Он на секунду замер, глядя на слово «интимности». Слишком громко? Слишком откровенно? Плевать. Нажал отправить и убрал телефон. Телефон завибрировал прямо в руке — коротко, один раз, как укол. Mía: как скажешь. прости, немного занята. напишу позже Он прочитал. Два слова — «напишу позже» — повисли в воздухе, как камень, который бросили в воду, а круги всё расходятся. Сжал телефон в руке на секунду — почувствовал, как силиконовый чехол прилипает к влажной ладони, как угол корпуса вдавливается в основание пальцев, — потом положил обратно на стол. Занята. Он повернулся к монитору. Руки легли на клавиатуру сами. Он даже не заметил, как это произошло. Посмотрел на свои наброски. Круги, кривая линия, неудачная надпись — всё это выглядело так, будто рисовал кто-то другой. Какой-то уставший, застрявший человек, у которого не было ни одной хорошей идеи. Взял мышку, стёр неудачную надпись, оставил только круги. Щелчок левой кнопки — сухой, отрывистый — прозвучал громче, чем обычно. Потом добавил к ним маленькую дугу — намёк на улыбку. Дуга получилась кривой — один конец выше другого, как усмешка. Это смахивало на смайлик. Глупо. Или нет? Кондитерка — это радость. Смайлик — это радость. Он не знал. Сохранил файл под именем «logo_test_4». Палец нажал «Сохранить» — мягко, без усилия, но почему-то он сделал это с особым нажимом, будто вбивал гвоздь. Выключил монитор — экран погас, и стекло стало чёрным, зеркальным. В этом чёрном он увидел своё отражение: чёлка на глазах, русые волосы, усталый взгляд. Тени под глазами — серые, глубокие, как синяки. Пирсинг чуть блеснул в отражённом свете ламп. Сзади хлопнула дверь — наверное, охранник проверял этажи. Звук был резким, неожиданным — Маркос вздрогнул, плечи напряглись на секунду. Он обернулся, но в дверях никого не было. Только свет в коридоре мигнул и погас — сначала моргнул, потом погас совсем, оставив узкую полоску жёлтого у дальней стены. Он встал, потянулся — спина хрустнула в двух местах, позвонки издали сухой, трескучий звук, как жуки под ногами, плечи заныли от долгого сидения в одном положении. Он поднял руки над головой, потянулся к потолку — где-то в груди что-то щёлкнуло, и стало легче дышать. Сунул телефон в карман джинсов — край чехла зацепился за ткань, пришлось поправить, — и пошёл к выходу. Шаг был лёгким, почти беззвучным на линолеуме — только носки кроссовок чуть отрывались от пола, не шаркая. Проходя мимо стойки с ноутбуками, он машинально провёл пальцем по гладкому корпусу одного из них. Алюминий был холодным, как лёд — даже в тёплом классе он хранил заводскую прохладу. Кнопка включения, чуть утопленная в панель. Не нажал. Просто провёл — от угла до угла, через матовую крышку, где почти не оставалось следов. Коридор был пустым. Лампы дневного света под потолком горели через одну — через каждые две метра темнота сменялась светом, а потом снова темнотой, и Маркос шёл по этим полосам, как по клавишам. Эхо шагов разносилось по этажу: сначала громко, отдаваясь от стен и возвращаясь искажённым, потом тише, и наконец стихало в конце коридора, у выхода на лестницу. Пахло пылью и старым деревом — несмотря на то, что корпус был новый, запах времени пробивался откуда-то из старых перекрытий. Это был тяжёлый, сладковатый запах — смесь смолы, гнили и чего-то неуловимого, как запах библиотеки, где книги не открывали годами. Внизу, на первом этаже, горела тусклая лампа — одна на весь холл, жёлтая, с чёрным ободком плафона, похожая на ночник в детской. Свет её был слабым, едва разгонял темноту, и в углах холла клубилась чернота, которую глаза не могли пробить. Он толкнул дверь на улицу — алюминиевая ручка была тёплой от дневного жара, оставшегося на металле, вечерняя Малага обдала его теплом и запахом моря. Солёный, чуть йодистый воздух ударил в лицо — и это был первый глубокий вдох за последние три часа. Где-то сигналила машина, где-то смеялись люди, и в этом хаосе он почувствовал себя немного легче. Толпа разбавляла тишину — ту самую, что давила на затылок в пустом классе. Воздух был густым, тёплым, и в нём чувствовались ноты жасмина — где-то за углом цвели кусты. Запах был приторным, почти душным, но сейчас он казался ему спасительным — живым, настоящим. Телефон в кармане молчал. Он чувствовал его тяжесть — компактный, плотный, как маленький камень. Напоминал о себе каждым шагом. Он знал, что она ответит. Просто не знал когда. И шёл к байку, припаркованному у тротуара, в тени высохшего платана, чьи листья уже скручивались от жары в трубочки — сухие, коричневые по краям, и когда ветер пробегал по ним, они издавали сухой, шелестящий звук, похожий на тихий смех.