Между

Кафе «El Muelle», набережная Малаги, вечер Кафе «El Muelle» стояло на самой набережной, в двух шагах от порта, где рыбацкие лодки качались на лёгкой волне, ударяясь боками о резиновые покрышки, привязанные к бетонным причалам. Само здание было старым — когда-то складским помещением для сетей и снастей, — но его давно перестроили, оставив толстые каменные стены и узкие окна-бойницы, через которые теперь лился вечерний свет. Стены были шершавыми на ощупь, с мелкими раковинами в цементе — окаменевшими, белыми, когда-то живыми, а теперь въевшимися в штукатурку, как осколки другого времени. Терраса, на которой сидела Габриэль Монтес — главный редактор местного журнала, выходила прямо на воду — перила были деревянными, тёплыми от солнца, которое садилось за горизонт, окрашивая небо в розовое и лиловое. Она сидела за столиком у самого края, под большим зонтом цвета слоновой кости — зонт был приспущен, чтобы не закрывать вид на закат. Ветер, залетавший с моря, чуть шевелил её волосы — тёмные, длиной чуть ниже плеч, которые она редко собирала, даже когда жарко. Сегодня на ней была блузка из тонкого хлопка цвета мятного мороженого с широкими рукавами, которые падали до локтя и открывали запястья, когда она поднимала руку. Светлые брюки-палаццо, широкие, почти летящие, и босоножки на низком ходу — удобные, но дорогие, с маленькой золотой пряжкой на каждом ремешке. На правом запястье — Rolex, вложенный в ремешок из белой матовой кожи, который был ей немного великоват, и часы чуть болтались, когда она двигала рукой. На шее — тонкая золотая цепочка с незаметным кулоном в виде буквы «G». Буква была плоской, почти неразличимой на расстоянии, и когда свет падал на неё, она давала короткую, холодную вспышку — как маячок, который никто не замечал. Сумка Birkin стояла на соседнем стуле, открытая, из неё выглядывал край айпада в кожаном переплёте — тёмно-синем. Она не злилась на то, что её мужчина опаздывал. В первые месяцы их знакомства её это немного раздражало. Габи всегда приходила вовремя, он задерживался на пятнадцать, двадцать, иногда тридцать минут. Тогда она сидела, стиснув зубы, и придумывала злые фразы, которые скажет, когда он наконец появится. Но потом она привыкла. Он — большой босс. В его мире всё решалось через «нельзя уйти, пока…» и «подожди, сейчас решу вопрос, потом…». Она сама была боссом — для своих сотрудников, своей редакции. Она понимала. Теперь она сидела спокойно. Не смотрела на часы. Просто ждала — ровно, без нервов, потому что знала: он придёт. Несмотря на опоздания, несмотря на проблемы на работе, несмотря на всё — он будет здесь. Габриэль взяла со стола бокал с водой, отпила. Лимон плавал в воде, выжатый, сморщенный, его белая мякоть растрепалась, плавая мелкими волокнами. Поставила обратно, поправила салфетку — хлопковую, белую, с вышитым логотипом кафе: двумя скрещёнными якорями и названием «El Muelle» желтыми нитками по канту. Салфетка чуть пахла крахмалом и была жёсткой на сгибах. Она любила детали. Чтобы салфетка лежала ровно, чтобы приборы блестели, чтобы в чашке не было разводов от воды. И чтобы он, когда наконец придёт, уже знал: она не злится, но ждала. Мужчина появился через двадцать минут после того, как она села. Она увидела его ещё издалека — высокий, широкий в плечах, в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами и таких же тёмных брюках. Рукава были закатаны неровно — левый выше правого, потому что он крутил их второпях, выходя из машины. Очки в роговой оправе блеснули на солнце, когда он повернул голову, высматривая её среди столиков. В руке болталась связка ключей — четыре ключа на стальном кольце, и одна машинка с брелоком в виде логотипа «Audi». Он наконец заметил её, улыбнулся — тепло, по-свойски, так, как улыбаются только своим. Не дежурная улыбка для гостей ресторана, не вежливая — для сотрудников. А настоящая, когда в глазах появляется что-то мягкое, и морщинки в уголках собираются в маленькие веерочки, и становится понятно, что он рад. Габи почувствовала, как что-то внутри расслабляется — спина, плечи, затылок, — будто её собственная твёрдость была ненужной защитой, которую он снимал одним появлением. Серхио Маркина подошёл к столику, наклонился к ней, взял её лицо в ладони — ладони были горячими, сухими, и пахли чесноком и оливковым маслом, и этим особым мужским запахом, смесью одеколона и чистого тела, который она научилась узнавать с закрытыми глазами, — и поцеловал. Коротко, но с языком, по-взрослому, так, что она на секунду прикрыла глаза и положила руку ему на плечо, чувствуя через тонкую ткань рубашки тепло его тела. Пальцы её на мгновение замерли на его плече — она ощутила твёрдую мышцу под тканью, ровный, спокойный жар, идущий от него, — и только потом убрала руку. Потом он отпустил её, сел напротив, откинулся на спинку мягкого кресла. Кресло было плетёным, с подушкой цвета хаки — она чуть прогнулась под его весом, и он поправил её, не глядя. — Извини, — сказал Серхио, не глядя на неё, а доставая телефон из кармана и убирая его на стол экраном вверх. Экран был тёмным, без уведомлений, и он на секунду потянулся к нему, чтобы проверить, но передумал. — Су-шеф руку обжог, как назло в момент самой запары. Пришлось самому встать на его место, чтобы помочь и разгрузить кухню. — Сильно? — Она наклонила голову, всматриваясь в его лицо — не столько из любопытства, сколько из привычки читать его состояние по мелочам: по тому, как напряжены плечи, как глубоко залегла складка между бровями. Складка была глубже, чем обычно, — две вертикальные полоски, которые не разглаживались, даже когда он расслаблял лицо. — Не сильно. — Он потёр переносицу большим и указательным пальцами, как делал всегда, когда уставал. Этот жест она знала — он означал, что день был долгим и что он хочет забыть о работе хотя бы на час. — Но работать он не сможет дня три, может, четыре. Маркина снял очки, протёр их краем салфетки — белая хлопковая ткань оставила на стёклах короткие полосатые разводы, но он не заметил, надел обратно. Стёкла чуть блеснули, и Габи увидела своё отражение в них — маленькое, искажённое, с розовым закатом за спиной. Потом провёл рукой по волосам — они были чуть влажными на висках, и прядь прилипла к коже, а он откинул её назад, открывая лоб. — Как специально, — добавил он, зачем-то уточняя, хотя она и так всё поняла. Рука его упала на стол, и он начал крутить воображаемое кольцо на безымянном пальце, там, где когда было его обручальное. Девушка кивнула. Она не спрашивала про больничный, про страховку, про то, кто заменит. Это было его пространство, её туда не пускали. Она знала и давно перестала предлагать помощь. Вместо этого она подвинула к нему чашку с имбирным чаем. — Я заказала мидии, — сообщила она. — И чай. Ты ведь тоже за рулём? — Он кивнул, благодаря. — Спасибо. — Он взял чашку, отпил. Имбирь приятно жёг горло, на языке осталась сладковатая горечь мёда, и он сделал ещё глоток, прежде чем поставить чашку на стол. Пауза затянулась — не неловкая, просто привычная. Они могли молчать вместе. Это было то, что она ценила: не нужно было заполнять каждую секунду разговором. За соседним столиком кто-то громко смеялся — женщина лет сорока, в ярко-красном платье, запрокинула голову, обнажая шею, и смех её был резким, ломаным, как треск ветки. Габриэль поморщилась, но промолчала. Официант принёс мидии на большом овальном блюде из тёмно-синей керамики с белыми разводами — глазурь текла по краям, застывая неровными каплями. Мидии были посыпаны рубленой петрушкой, политы оливковым маслом и чесноком, и от них валил густой, ароматный пар, который смешивался с вечерней прохладой. Запах был сильным, пряным, он забивал даже солёный воздух с моря. Монтес взяла одну, ловко вытащила мякоть из раковины вилкой — зубья вилки скользнули по перламутровой внутренности, издав тонкий, едва слышный скрип, — подула, отправила в рот. Зажмурилась. Веки её дрогнули — на секунду она стала похожа на кошку, которая пробует сметану. — Чёрт, как же вкусно. Серхио усмехнулся, но не взял ни одной. Он смотрел на неё несколько секунд — на то, как она жуёт, как облизывает губы, как откидывает волосы, упавшие на лицо, — потом вздохнул. — Габи, — сказал он, и голос его был виноватым, хотя он ещё не произнёс ничего. — Мне очень жаль, но завтра у меня не получится. Она перестала жевать. Подняла на него глаза. Раковина замерла на полпути ко рту. — Встретиться в отеле, как планировали, — добавил он. — Су-шеф теперь на больничном, я один на кухне в обед. Я не могу уйти. Даже на час. Мой второй су-шеф на повышении в Мадриде, прилетит только послезавтра. Она медленно опустила руку. Положила раковину на край тарелки — край блюда был горячим, и она отдёрнула пальцы, на секунду прижав их к мочке уха, чтобы унять жжение. Вытерла губы салфеткой — хлопок оставил на коже короткий, сухой след. — Не сможешь совсем? Даже на час? — Она демонстративно надула губки, но в глазах уже не было игры — только холодное, ровное разочарование. — Совсем. Она помолчала. Посмотрела на море, на закат, который только начинался — солнце ещё не коснулось воды, но уже опустилось достаточно низко, чтобы его свет стал густым, янтарным, и он ложился на поверхность широкой дрожащей дорожкой, которая тянулась от горизонта до самого пирса, разбиваясь о лодки на золотые осколки. Небо над горизонтом еще хранило голубизну, но там, где висело солнце, оно уже наливалось розовым, переходящим в лиловое у самых краёв. Вода была спокойной, тёмно-синей, и только у пирса, где лодки бились о покрышки, белела пена, похожая на кружево, которое кто-то бросил в воду. Габриэль смотрела на этот закат, но не видела его — взгляд её ушёл внутрь, туда, где она считала градусы своего терпения. Она не злилась. Не на него. Не на работу. Просто… досада — тяжёлая, глухая, как камень на дне. Серхио, видимо, почувствовал это. Он наклонился к ней через стол, сокращая расстояние, и положил руку поверх её, слегка сдавливая. Ладонь его была горячей, шершавой — он уже работал сегодня без перчаток, и она чувствовала каждый мозоль, каждый старый порез. — Тогда сделаем так. — Голос его стал ниже, мягче — тем тоном, которым он говорил, когда хотел её успокоить, когда знал, что виноват, и пытался исправить. — Я приеду к тебе после работы. Приготовлю что-нибудь в ресторане и привезу. Ты только скажи, во сколько. Женщина подняла бровь. Жест получился коротким, почти незаметным — только кожа на лбу собралась в тонкие параллельные складки, которые пропадали так же быстро, как появлялись. — Ты серьёзно? — спросила она, и в голосе её был не вопрос, скорее проверка — проверяет, не говорит ли он это просто так, чтобы уйти от разговора. — Ты же устанешь, если завтра весь день будешь на ногах. — Не устану. — Он улыбнулся. Улыбка вышла мягкой, почти виноватой, и на секунду он выглядел не как владелец четырёх ресторанов, а как мальчишка, который опоздал на свидание и теперь пытается загладить вину. — Я отдыхаю за плитой. Ты же знаешь. Это моя страсть. Габриэль знала. Он часто говорил это — что готовка для него не работа, а способ расслабиться. Что запах чеснока и тимьяна действует на него лучше любого вина. Что он может стоять у плиты час, два, три, и для него это как медитация. Она хотела возразить — что он не обязан компенсировать, что она понимает, что работа есть работа. Хотела сказать, что не надо перед ней отчитывается, что она не та женщина, которая будет считать часы и требовать расписание встреч на неделю вперёд. Но передумала. Потому что хотела его видеть. Потому что он сам предложил. Потому что в его голосе не было «давай перенесём» — он уже придумал, как всё исправить, и просто сообщал ей об этом, как о решённом деле. — Ладно, — сдалась Монтес, чувствуя, как досада отступает, сменяясь чем-то тёплым и спокойным. — Приезжай к девяти. Хорхе как раз завтра заберёт его папаша на несколько дней. Так что можешь остаться на ночь… — Она произнесла последнее предложение и тут же пожалела, знала — он не может. Серхио кивнул, и она заметила, как расслабились его плечи — на выдохе, когда он понял, что она не злится. Но на вопрос о ночевке не ответил, словно не услышал. Отвёл взгляд — на секунду, и этого было достаточно, чтобы она поняла: ответа не будет. — Рыбу? — спросил он, хватая наконец мидию из общей тарелки. Пальцы его были крупными, с аккуратно подстриженными ногтями, без колец, и когда он вытаскивал мякоть из раковины, чеснок и масло стекали по фалангам, оставляя жирный, блестящий след. — С овощами на гриле? — Да. — Она взяла вилку, поковыряла салат — не потому что хотела есть, а чтобы занять руки. — И десерт. Маленький. — Манговый сорбет? Эстер вчера приготовила. Она не ответила сразу. Посмотрела на него — на то, как он жуёт, неторопливо, с удовольствием, как человек, который и на работе, и дома привык есть стоя, на ходу, и эту мидию, вероятно, первую за сегодня, он пробовал не спеша, будто хотел запомнить вкус. На его губах блестело масло, и он слизнул его, даже не думая. — Как ты угадываешь, что именно я хочу? — Это был не вопрос, а просто констатация факта, что он помнит, что она любит. — Ты не меняешься, дорогая, — ответил он с набитым ртом, и она не поняла, комплимент это или просто наблюдение. Они снова замолчали, но теперь молчание было другим — спокойным, домашним. Серхио убрал опустевшую раковину на край тарелки, вытер пальцы о салфетку и наконец посмотрел на неё в упор. Салфетка смялась в его кулаке — он бросил её на стол, и она легла рядом с тарелкой, как белый флаг. — Габи. Я знаю, есть кое-что ещё, о чём ты хочешь поговорить. Она замерла. Рука, потянувшаяся к чашке с чаем, остановилась в воздухе — пальцы зависли в двух сантиметрах от керамической ручки, не касаясь её. — Мы говорили об этом по телефону, — продолжил он. — Я не забыл. Габриэль медленно убрала руку, положила её на стол — ладонью вниз, пальцы растопырены, как будто она готовилась к удару. Села ровнее — расправила плечи, подняла подбородок, потому что знала: сейчас начнётся то, чего она ждала и боялась. Грудь её поднялась от глубокого вдоха — блузка натянулась на ключицах, и он, кажется, заметил это. — И что ты решил? Серхио не ответил сразу. Снял очки, положил их на стол — стёклами вниз, дужками вверх. Потёр переносицу, закрыл глаза на секунду. Когда открыл — они были усталыми, покрасневшими. — Я не готов, — заключил он тихо. Так тихо, что она едва расслышала за звоном чужих тарелок и плеском воды за перилами. — Всё очень сложно. — Что значит «не готов»? — Она не повышала голос. Но в этом спокойном, ровном тоне было больше жёсткости, чем в любом крике. Голос её стал ниже — она словно прижала его к земле, чтобы не сорваться. — Ты знаешь что. — Он не смотрел на неё. Взгляд его упёрся в скатерть — в маленькое масляное пятно, которое он сам посадил минуту назад. — Энди. Она… я не знаю, как ей сказать. Я не знаю, как она отреагирует. Она не готова к этому. С Маркосом всё проще, но Энди… — А я знаю? — Габриэль подалась вперёд, опираясь локтями на стол. Браслет часов звякнул о край тарелки, и она отдёрнула руку, но не отодвинулась. — Я ничего не знаю, Серхио. Потому что ты не даёшь мне никакой возможности. Потому что я сижу здесь, на набережной, как тайная любовница, которую ту уже год прячешь от своих детей, хотя мы оба взрослые люди. — Я не говорю «нет», — перебил он, поднимая на неё глаза. В его взгляде было что-то затравленное — она видела это раньше, когда речь заходила о его детях. — Я говорю «не сейчас». — Когда? — Она не отступала. Её голос дрогнул, только на секунду, и она взяла себя в руки — сжала челюсть, сглотнула, продолжила ровно. — Через месяц? Через год? Когда Энди уедет учиться и тебе станет легче врать, что ты один? — Я не вру. — Ты врёшь. — Теперь её голос задрожал сильнее, и она замолчала, чтобы не сорваться. Взяла чашку, отпила — чай давно остыл, и она поморщилась от горечи. — Ты врёшь ей каждый день, когда не говоришь, что я существую. И ты врёшь мне, когда обещаешь, что скоро всё изменится. Маркина молчал. Смотрел на свои руки, лежащие на столе — крупные, с тёмными короткими волосками на пальцах, с аккуратно остриженными ногтями, с тонкими белыми полосками старых порезов на костяшках. Один палец — безымянный на левой руке — начал мелко подрагивать. Она видела это, но ничего не сказала. Она хотела сказать ещё что-то — может быть, «я устала», может быть, «я не могу так больше», — но вдруг увидела, как он поднимает голову. В его глазах было что-то новое — не вина, не усталость, а что-то другое, чему она не смогла сразу подобрать название. Страх. Она вдруг поняла, что он боится. Не её — потери. — Дай мне время, — попросил он. — Я знаю, что должен. Просто… не могу пока. — Ты так говоришь последние полгода. Я устала мыкаться по отелям и выходить оттуда по очереди. Устала от невозможности просто взять тебя за руку на улице. — Знаю, дорогая, знаю, но… Она хотела спросить — чем этот раз отличается от предыдущих, почему она должна верить снова, почему он думает, что она будет ждать вечно. Но Серхио взял её руку и сжал, крепко, больно, так, что костяшки хрустнули, — и Габи почувствовала, что он говорит правду. Не потому, что он её убедил. А потому что его пальцы дрожали. — Дай мне время, — сказал он ещё раз, уже тише, почти шёпотом. Губы его почти не двигались — слова выходили горячим воздухом, который она почувствовала на своей щеке. Она смотрела на него. На его лицо — усталое, с морщинами, которых не было, когда они начинали встречаться. На его пальцы, сжимающие её руку. На капельку пота на виске — он не вытирал её, и она медленно ползла вниз, к скуле, к углу рта. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я подожду. — Слова дались ей тяжело — она выдавила их, как зуб. Маркина выдохнул. Она почувствовала это — как напряжение, державшее его с того момента, как он сел за столик, схлынуло, оставляя пустоту. Он разжал пальцы, отпустил её руку, откинулся на спинку стула. — Спасибо. Она промолчала. Просто смотрела на закат, который уже начал опускаться все ниже к воде. Солнце коснулось горизонта — первый край исчез, разрезавшись о воду, и небо над ним вспыхнуло алым, как открытая рана. — Хотя бы завтра побудем вдвоем. — Ответила она после долгой паузы. Голос её охрип — она прочистила горло, но хрипота осталась. — Побудем вдвоём, — повторил Серхио. Он сказал это так, будто заклинал — чтобы сбылось. — Кстати, есть кое-что ещё. — Мужчина напрягся, вглядываясь в её лицо. — Помнишь мы говорили о статье о твоём ресторане? — Конечно, ты говорила, что пришлешь журналиста. — Верно. — Я сегодня уже дала ей задание. Завтра она позвонит тебе, чтобы вы выбрали удобное для встречи время, хорошо? — Габриэль сияла, она так давно планировала о нём интервью, что ей уже не терпелось. Луч заката упал ей на лицо, и она на секунду зажмурилась — улыбаясь, теплу, ему, самой себе. — Договорились, расскажу ей о своём ресторане и о себе всё, что она попросит. — Улыбка шефа была ярче заката за его спиной. — Вот и славно. — Она кивнула. Кивок был коротким, деловым — она снова стала главным редактором, а не женщиной, которую он только что просил подождать. Встала из-за стола, взяла сумку — Birkin крякнула под весом, кожа натянулась, — накинула на плечи тонкий кардиган, который всё это время лежал на спинке стула. — Мне пора. Хорхе один дома. — Я провожу до машины. — Он встал, коснулся рукой её локтя и нежно поцеловал в уголок рта. — Не надо. — Габриэль уже повернулась к выходу. — Я сама. Она пошла по деревянному настилу. Не оглядываясь. Низкие каблуки негромко цокали по доскам — тот-тот-тот. Ветер подул сильнее, и волосы её взметнулись, закрывая лицо, но она не поправила — шла, не оглядываясь, пока не скрылась за углом. Красный Mini Cooper стоял в двух шагах от входа, его открытый верх был поднят на случай вечерней прохлады. Она открыла дверь — ручка была тёплой, почти горячей, — села, положила сумку на соседнее сиденье. Завела мотор. Не глядя в сторону кафе, вырулила на набережную. Серхио остался сидеть. Допивать чай не стал. Посмотрел на море, на тёмную воду, на огни порта, которые уже зажглись — жёлтые, дрожащие, похожие на свечи. Взял телефон, проверил — ни сообщений, ни пропущенных. Положил обратно в карман. Подозвал официанта, попросил счёт. Голос его был безжизненным — официант, молодой парень с серёжкой в ухе, на секунду задержал взгляд, но ничего не спросил. --- Ресторан «Casa de Marquina», полдень Ресторан только начал работу. Двери открылись час назад, и за это время успели занять всего пять столиков из двадцати — посетители рассредоточились по залу с таким расчётом, будто боялись друг друга: один в углу у окна, двое у дальней стены, ещё один на веранде. Официанты двигались медленно, без той нервной собранности, которая накрывала их в обеденный пик. Голоса за столиками были тихими, приглушёнными — говорили о погоде, о планах на выходные, о том, что скоро начнётся сезон и пора бронировать столики заранее. С кухни доносился монотонный, ровный гул — где-то шипело масло на плите, где-то стучал нож о разделочную доску, отбивая ритм, похожий на пульс. Никто не кричал. Никто не носился. Повара готовились к наплыву, но пока ещё могли позволить себе работать в своём темпе. Бармен за стойкой — невысокий парень с аккуратной бородкой и татуировкой на предплечье — тряс шейкером с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь. Лёд грохотал внутри металлического стакана, смешиваясь с лимонным соком и сахарным сиропом. Пожилой гость за столиком у окна ждал свой лимонад и смотрел в телефон, щурясь без очков. Серхио сидел за угловым столиком, лицом к залу. Перед ним на тёмной деревянной столешнице были разложены бумаги поставщика — накладные на доставку мяса с соседней фермы. Кролик, птица, ягнёнок. Он проверял каждую позицию, водя пальцем по строчкам, иногда останавливаясь на цифрах и сверяя их с предыдущей накладной. Рядом с бумагами стоял высокий стакан с айс-кофе — крепким, горьковатым, без сахара, без молока. Лёд только что положили, и он ещё не успел растаять — прозрачные кубики плотно лежали на дне, иногда потрескивая от перепада температур. На поверхности плавали мелкие кофейные крошки, оставшиеся после фильтрации, — бармен не дожал поршень до конца, но шеф не стал делать замечание. Он взял стакан, сделал глоток. В самый раз. Очки в роговой оправе он снял и положил на край стола. Потёр переносицу — вмятина от дужек оставалась даже после того, как он снимал их. Волосы слегка растрепались, и он машинально пригладил их ладонью. На висках кожа была сухой — кондиционер в зале работал на полную, и холодный воздух сушил всё, до чего дотягивался. За окном стоял полдень. Солнце висело высоко, жёсткое, белое, безжалостное к теням. Кондиционер в зале работал на полную, но через стекло всё равно чувствовалось, как плавится асфальт на парковке. Телефон, лежавший рядом с бумагами — на самом краю стола, там, где деревянная столешница была чуть светлее от вытертого лака, — завибрировал. Экран засветился, высветив незнакомый номер без имени. Серхио отложил ручку, ту самую из банка, — взял телефон, провёл большим пальцем по экрану, поднёс к уху. Откинулся на спинку дивана и закрыл глаза на секунду — сосредотачиваясь, переключаясь с цифр на голос. — Привет, меня зовут Ракель Мурильо, я из журнала «Costa Viva», — голос в трубке был молодым, бодрым, с едва заметной усмешкой в конце, как будто она улыбалась, произнося своё имя. — По поводу интервью. Маркина чуть наклонил голову к плечу — жест, который у него появлялся, когда он слушал внимательно, вникая в каждое слово. Он открыл глаза, посмотрел в потолок — на белую лепнину, на вентиляционную решётку, откуда тянуло холодом. — Да, да, привет, — он чуть подвинул бумаги, освобождая место перед собой, на случай если нужно будет что-то записать. Голос его был ровным, чуть хрипловатым. Взгляд его упал на накладную — ягнёнок, двадцать килограммов, — но он сразу отвёл глаза, сосредотачиваясь на разговоре. — Я ждал звонка. Я Серхио Маркина. — Я знаю, кто ты, — она усмехнулась, и он представил, что она улыбнулась — краем губ, чуть снисходительно, словно он сказал что-то очевидное, хотя так и было. «Бойкая», — подумал он, и уголок его собственного рта чуть дрогнул. Пауза, короткая, как вдох. — Приятно познакомиться. Когда мы могли бы встретиться? Если что, я могу подъехать в любое время, даже вне рабочее. Скажем, сегодня в восемь? «Сегодня в восемь, — повторил он про себя. — Когда я должен быть у Габи». Мужчина вздохнул. Провёл рукой по лицу — по аккуратной бороде, по уставшим глазам, по переносице, где от очков оставалась вмятина. Посмотрел на часы. Крупный корпус из полированной стали, чёрный циферблат — стрелки показывали без четверти двенадцать. «И ещё целый день впереди». — Прости, Ракель, но, к сожалению, я сегодня очень занят. На кухне просто катастрофа. — Он не стал говорить, что после работы встречается с её боссом у неё дома. «Да и не её дело», — промелькнуло в голове. Это была бы лишняя информация. Он провёл пальцем по краю стакана с айс-кофе — лёд уже начал подтаивать, и стекло было влажным. Палец оставил в капельках дорожку — чистое стекло на секунду, и снова запотело. — Да, конечно, нет проблем, — ответила она быстро, без раздражения, но с лёгкой настойчивостью. Слова её текли ровно, без запинки, как у человека, который привык договариваться. — Но не хотелось бы слишком откладывать. Начальница попросила заняться этим вопросом как можно скорее, так что я… — Завтра! — перебил он, чуть громче, чем планировал. Он сам не ожидал от себя такого напора — голос его прозвучал резче, чем хотелось бы. Голос его перекрыл её последние слова, и он на секунду замолчал, сбавляя тон. «Сбавь обороты, — сказал он себе мысленно. — Она не виновата, что у тебя график сжатый». Он выдохнул — медленно, шумно, так, что она, наверное, услышала. Положил руку на бумаги — поверх накладной на кролика, поверх цифр, которые только что проверял. Бумага была шершавой, чуть маслянистой от рук. — Ты можешь подъехать завтра? Например, в обед? Сам обед, само собой, подарок от ресторана. — Он наклонился к столу ближе, будто она могла его видеть. Интонация его стала мягче, почти дружеской — как будто он приглашал не журналиста, а знакомого на ужин. — Ты же будешь писать в том числе о ресторане, да? Это поможет тебе узнать всё изнутри, посмотреть, как всё… Он не договорил — не потому что забыл, а потому что понял, что перехваливает. «Хватит, она и так согласится». В трубке повисла пауза — она обдумывала. Он услышал её дыхание — ровное, спокойное, без намёка на сомнение, но она всё равно тянула, будто проверяла, не предложит ли он что-то ещё. Серхио услышал, как она выдохнула, коротко, с лёгким шумом в микрофон. Микрофон, наверное, был близко к губам — он почти чувствовал её голос на своей шее. Где-то на заднем плане, у неё, послышался другой голос — женский, отрывистый, но слов разобрать было нельзя. Ракель, видимо, прикрыла трубку рукой, потому что звук стал глуше, а потом снова чётким. «Кому это она там затыкает рот? Коллеге? Подруге?» — мелькнуло у него, но он не стал думать. — Мне подходит, — решилась она наконец. В голосе прозвучала лёгкая насмешка — не над ним, над собой, как будто она сама удивилась, что так легко согласилась. — Около трёх нормально? — Да, отлично! — Он выпрямился, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает. Улыбка тронула его лицо — короткая, почти незаметная, но официант, проходивший мимо с подносом, на секунду задержал взгляд: шеф улыбается. Убрал руку с бумаг, потянулся к стакану, но пить не стал — только провёл пальцем по стеклу, собирая капли конденсата и отправляя их в рот — солоноватые, безвкусные, просто холодные. — Адрес знаешь? — Само собой, — она снова усмехнулась — так же тепло, так же легко. В её голосе была уверенность, которая ему понравилась — не наглая, не давящая, а спокойная, взрослая. — До встречи, Серхио. — До встречи, Ракель. — Он почти добавил «приятно было познакомиться», но не стал — они ещё не познакомились по-настоящему. Он положил телефон на стол экраном вверх. Посмотрел на него — на чёрную поверхность, на отражение своих пальцев, на маленькую царапину на стекле, которая появилась уже давно. Потом перевёл взгляд на бумаги — на накладные, на цифры, на жирные пятна от пальцев, которые остались там, где он касался края листа. «Послезавтра в три, — подумал он. — Интервью». «Интервью», — слово прокрутилось в голове ещё раз, и он не понял, почему оно вызвало у него такую странную реакцию — не волнение, нет, скорее любопытство. «Бойкая. И имя красивое. Ракель». Он отогнал мысль. «Хватит. Это просто журналистка, Серхио. Ты её даже не видел.» Рядом с ним официант пронёс тарелку с тапас — запах чеснока и паприки ударил в нос, смешиваясь с кофейной горечью. На кухне кто-то крикнул — коротко, по-андалузски, — и снова стих. Серхио взял стакан с айс-кофе, отпил. Лёд хрустнул под его губами — он чуть прикусил кубик, но не дожевал. Кусочки льда заскрежетали на зубах — неприятно, остро, и он поморщился. Поставил стакан обратно и снова взял накладную. Но цифры теперь не складывались в голове — он прочитал одну строчку три раза, прежде чем понял, что смотрит на неё, не видя. --- Ресторан «Casa de Marquina», вечер. Ресторан работал в обычном для буднего вечера ритме. В зале горел приглушённый свет — настенные бра отбрасывали тёплые пятна на белые скатерти. Тени от приборов ложились длинными, изогнутыми линиями, как нотные станы. Официанты спокойно сновали между столами — занято было около половины мест, не больше. Голоса гостей звучали негромко, разговоры текли размеренно, без суеты. Изредка звякала посуда, где-то на кухне глухо стучали ножи. Серхио стоял у своей рабочей плиты в дальнем углу кухни — единственном месте, где он готовил, когда хотел побыть один. Вентиляция над плитой гудела ровно, вытягивая пар, но не заглушая шипения масла. Плита была старой, но верной — он знал её температуру без градусника, знал, как она греет с краёв и где появляются горячие точки. Поверхность её была исцарапана годами использования — сетка царапин, как карта маршрутов, которые он прошёл. Рядом на столешнице были разложены ингредиенты: филе дорады, которое он выбрал сам утром на рынке, — кожа блестела, мясо было упругим, почти прозрачным на срезе. Чешуя была удалена до блеска — нож прошёлся от хвоста к голове, и на коже остались едва заметные полосы. Овощи — баклажаны, перец и помидоры — лежали ровными рядами на разделочной доске, нарезанные крупными кусками, присыпанные солью и перцем. Соль была крупной, морской — кристаллы искрились под светом ламп, и он растёр несколько между пальцев, прислушиваясь к хрусту. От них пахло летом — сладковатым дымком от только что зажжённого гриля, смешанным с чесноком и оливковым маслом. Чеснок был нарезан тонкими слайсами, почти прозрачными, и когда они попадали на горячую поверхность, воздух наполнялся пряным, чуть горьковатым ароматом. Он работал быстро, без лишних движений — привычная, отточенная годами механика. Сначала рыба: натереть солью, перцем, сбрызнуть маслом. Потом овощи: отправить на гриль следом за рыбой, чтобы дошли одновременно. Решётка гриля была раскалена, овощи легли на неё с тихим шипением, и по кухне пошёл густой, сладковатый дымок. Соус для дорады — лимон, оливковое масло, каперсы — он смешал отдельно в маленькой стеклянной банке, закрутил крышку. Туда же бросил несколько долек лимона, чтобы Габи выжала по вкусу. Рядом на столешнице уже стояли два контейнера. В одном — тапас с креветкой и авокадо: креветки были обжарены на сковороде с чесноком и чили, авокадо нарезано тонкими ломтиками, сбрызнуто лаймом. Всё это было аккуратно уложено слоями, чтобы не развалиться при транспортировке. В другом — сорбет. Специальный термоконтейнер, который он купил пару месяцев назад для таких случаев, стоял наготове. Серхио открыл крышку, загрузил туда манговый сорбет, который его кондитер Эстер приготовила позавчера, и плотно закрыл. Каждый контейнер он встряхнул — никакого бульканья, всё герметично. Готовые блюда он разложил в другие контейнеры и упаковал в два бумажных пакета: в один — рыбу с овощами и тапас, в другой — термоконтейнер с сорбетом. Проверил, плотно ли закрыты крышки, чтобы ничего не пролилось в машине. Закончив, он снял рабочий китель — белый, накрахмаленный, с вышивкой на груди — и повесил его на крючок в своём кабинете. Остался в светло-бежевой футболке и брюках цвета графит. Поправил воротник — футболка сидела свободно, но на плечах облегала, очерчивая широкие плечи. Антонио стоял у раздачи, когда Серхио вышел из кабинета. Молодой парень со светлыми короткими волосами, ещё не скрытыми поварским колпаком, выглядел сосредоточенным. Пальцы его сжимали край фартука — белого, ещё чистого, но уже помятого. — Сегодня ты главный, — сказал он, подходя к нему. Голос его был спокойным, деловым. — Распределение заказов на тебе. Мясо доверь Сальве, рыбу — Миранде. Следи за временем, если у кого-то начинает гореть — подмени. Антонио кивнул. Кадык его дёрнулся — он сглотнул. Глаза его были широкими, чуть испуганными, но он старался не моргать чаще обычного. — Если будут проблемы — звони сразу, — продолжил Маркина, беря со стола стопку чистых салфеток и машинально складывая их пополам, а потом в свой пакет. — Не жди, пока станет критично. Даже по мелочи. Мне не нужны авралы. — Хорошо, шеф, — ответил парнишка. Голос его прозвучал увереннее, чем он сам выглядел. Он выпрямил спину, плечи чуть развернул, пытаясь стать выше — жест, который Серхио заметил, но ничего не сказал. Серхио хлопнул его по плечу — коротко, по-отечески, ладонь легла твёрдо, но не больно, — и направился к выходу. Бумажные пакеты он взял с собой, перехватив их поудобнее — один в правую руку, другой под мышку. Пакеты были плотными, крафтовыми, с ручками из кручёной бумаги — они чуть шуршали при каждом шаге. Разложив пакеты на пассажирском кресле, он достал телефон. Сел за руль, хлопнул дверью — звук был глухим, тяжёлым, как у всех машин этого класса. Открыл чат с дочерью. Пальцы, ещё помнившие тепло плиты, быстро набрали сообщение. «Энди, милая, сегодня буду поздно. Работаю до закрытия. Ложись спать сама, не засиживайся, завтра школа. Утром разбужу тебя. Целую». Он посмотрел на экран секунду, потом нажал «отправить». Ложь. Необходимая. Каждый раз, когда он писал что-то подобное, внутри поднималось неприятное чувство — липкое, как масло на холодной сковороде. Оно начиналось где-то в груди, потом спускалось в живот, сворачивалось там комком. Но выбирать не приходилось. Он не мог сказать дочери правду. Не мог объяснить, что едет к женщине, которую она не знает и которая обязательно вызовет бурю эмоций в подростковой душе. Он положил телефон рядом с пакетами с ужином и завёл мотор. Ключ повернулся в замке зажигания — приборная панель ожила, стрелки дёрнулись и замерли. Audi Q7 мягко заурчала, и огни приборной панели зажглись холодным белым светом. Двигатель работал ровно, без вибрации — только лёгкое, едва уловимое гудение, как дыхание. В зеркале заднего вида мелькнуло освещённое здание ресторана — двери, окна, вывеска «Casa de Marquina». Вывеска была подсвечена снизу тёплым светом — буквы отбрасывали тени на стену, делая название объёмным. Потом он вырулил на набережную, и ресторан исчез за поворотом. Фары выхватили из темноты сухой, нагретый за день асфальт, который уже начал остывать, но всё ещё хранил тепло солнца. Огни города отражались в нём слабо, расплывчато, как в матовом стекле. --- Дом Габриэлы, поздний вечер Они поужинали на террасе — свечи, лёгкий ветер с моря, белое вино, которое Габриэль пила маленькими глотками, прикрывая глаза от удовольствия. Серхио рассказывал о ресторане, новом блюде, которое он планирует добавить в меню уже в июне, о том, как Энди преуспевает в английском. Девушка слушала, улыбалась, иногда поправляла волосы, если они падали на лицо, когда она наклонялась к бокалу. Потом она встала первой, отодвинула стул — ножки скрипнули по каменной плитке террасы, — взяла мужчину за руку и повела в спальню. Ладонь её была холодной и сухой. Он сжал её пальцы, она ответила тем же. Она повела за собой через полутемную гостиную к лестнице. Её платье — изысканное, дорогое, цвета слоновой кости — мягко шуршало при каждом шаге. Он смотрел на её спину, на то, как ткань облегает талию, на волосы, рассыпанные по плечам. Комната была полутемной. Ночник на прикроватной тумбе горел мягким, янтарным светом, бросая тени на стены — длинные, изогнутые, похожие на ветви деревьев на закате. Шторы были задернуты, но не полностью — сквозь щель пробивался свет уличных фонарей, ложась на пол тонкой, серебристой полосой. Пахло сухими цветами — букет лаванды стоял на комоде, и его запах смешивался с ароматом духов Габи, чем-то сладким, приторным, как карамель, которая подгорела на медленном огне. Она остановилась у кровати, повернулась к нему лицом. Их губы встретились — сразу, жадно, но она тут же замедлила, перехватывая инициативу. Поцелуй стал долгим, тягучим. Её язык встречался с его, отступал, снова дразнил, втягивал его нижнюю губу, посасывал, отпускал. Пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, не давая отстраниться. Он чувствовал, как её грудь через тонкую ткань платья прижимается к его груди, как поднимается и опускается с каждым её дыханием. Они целовались. Долго. Так долго, что он перестал чувствовать свои губы — только её. Только её вкус, её запах, жар, исходящий от неё. Его руки легли на её талию. Просто легли. Не двигались ниже. Она сама придвинулась ближе, вжимаясь бёдрами в его бёдра. Он почувствовал, как член начинает твердеть, упираться в ткань брюк. Габриэль, конечно, тоже это чувствовала. И не спешила. Она отстранилась первой — ровно настолько, чтобы заглянуть Серхио в глаза. Её лицо было в полумраке, глаза блестели под линзами очков, губы припухли от поцелуев. — Не спеши, — прозвучало у самых его губ. Она снова поцеловала его — теперь медленнее, чем в первый раз. Её руки скользнули по его груди, погладили через футболку. Он чувствовал каждое её прикосновение через ткань, как её пальцы очерчивают контуры мышц, как задерживаются на его сосках. Монтес оторвалась от его губ, спустилась к шее. Целовала — нежно, почти невесомо, заставляя его замирать. Поднялась к мочке уха, втянула её в рот, и он выдохнул, сжимая её талию ещё сильнее. — Ты всегда торопишься, — услышал он её голос, прозвучавший откуда-то из темноты, из-за его уха. — Ты всегда замедляешь, — ответил он, хотя дыхание уже сбилось. — Кто-то должен. Она провела руками по его спине, царапая ногтями через ткань футболки, и он выгнулся, прижимаясь к ней сильнее. Член уже был полностью твёрдым, и Габриэль чувствовала это — но по-прежнему не торопилась. Она снова поцеловала его. Долго. До хрипа. До того, что они оба тяжело дышали, не разрывая поцелуя. Только когда у него уже начало темнеть в глазах от желания, её пальцы вцепились в край его футболки. Она потянула вверх — медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром. Ткань скользила, открывая его живот, грудь, плечи. Серхио поднял руки, помогая, и когда футболка, наконец, упала на пол, она провела ладонями по его голой коже — от груди до живота, от живота до бёдер, нигде не задерживаясь, нигде не торопясь. — Моя очередь, — выдохнул он. Он потянулся к краю её платья. Медленно. Поднимал ткань вверх, целуя каждый открывающийся участок кожи — сначала колени, целовал, долго, чувствуя, как она вздрагивает. Потом выше, бёдра, целовал, покусывая через ткань. Она выдохнула, откинув голову. Платье поднималось всё выше, открывая гладкую бежевую ткань трусиков, дорогую, блестящую в полумраке. Он замер, глядя на эту полоску ткани, на то, как она обтягивает её бёдра. — Я хочу посмотреть на тебя, — сорвалось с его губ. Она молча подняла руки. Маркина снял с неё платье через голову, бросил на пол. Девушка осталась в белье — гладком, бежевом, почти невидимом в персиковом свете ночника. Лифчик с тонкими бретельками, трусики, обтягивающие бёдра, — бежевые, гладкие, с маленьким бантиком спереди. Victoria's Secret. Дорогие. Не кричащие, не вульгарные — эстетичные, как и всё, что выбирала она. Он провёл пальцами по краю лифчика, по ложбинке между грудью, потом по ткани трусиков, уже влажной. Габи выдохнула, прикрыв глаза. — Не закрывай, — попросил он. Она открыла. Он наклонился и поцеловал её грудь через ткань лифчика, чувствуя, как твердеет сосок под его губами. — Серхио, — её голос был хриплым. — Я здесь. Её руки скользнули к его брюкам. Пальцы пробежали по поясу, но не стали расстёгивать — только гладили, дразнили, натягивали ткань там, где под ней угадывался его член. Он замер, позволяя ей. — Они мне мешают, — прошептала она. — Тогда сними. Она не спешила. Расстегнула пуговицу, провела пальцами по молнии, потянула вниз. Брюки сползли по его ногам, он перешагнул, отшвырнул их ногой в сторону. Остался в одних боксерах — темно-серых, натянутых там, где член мучительно упирался в ткань. Габриэль смотрела на него. Гладила его через ткань. — Ты хочешь меня? — выдохнула она. — Ты знаешь. — Скажи. — Чёрт возьми, Габи, очень хочу! — Не в силах уже терпеть прохрипел Серхо. Она стянула с него боксеры, медленно, не сводя глаз. Член выпрямился, большой, твёрдый, давно готовый. Девушка провела пальцами, оголяя головку, собрала каплю, поднесла к губам. Он застонал, от того, что увидел. — Теперь твоя очередь, — выдохнул он. Она сама расстегнула лифчик, сняла его не спеша. Грудь открылась — аккуратная, третьего размера, с идеально круглыми очертаниями, у её хирурга были отличные руки. Она на секунду прикрыла ладонями соски, но Серхио убрал их. — Не прячь. Я хочу видеть. — Он наклонился и поцеловал её грудь — сначала правую, потом левую. Целовал долго, чувствуя, как она дрожит, как её пальцы впиваются в его плечи. Потом она сама спустила трусики. Медленно, глядя ему в глаза. Сначала по бёдрам, потом ниже. Перешагнула через них, осталась совсем обнажённой. Мужчина смотрел на неё, не в силах оторваться. Сделал шаг к ней, обнял, прижимая к себе. Она обвила его шею руками, притянула к себе. Поцеловала. Долго, мучительно. Серхио подхватил её под ягодицы, приподнял. Она обхватила его ногами, прижимаясь. Его член упирался в её живот. Пульсирующий, настойчивый. — Я хочу тебя, — прошептал он, теряя последние капли самообладания. — Я знаю. Но не спеши… Он отнёс её на кровать, опустил на спину. Габриэль посмотрела на него снизу вверх — волосы разметались по подушке, глаза блестели, губы были приоткрыты. Он лёг рядом, на бок, и провёл рукой по её телу — от шеи до живота, от живота до бёдер. — Не спеши, — в сотый раз напомнила она. — Я помню. — Маркина скользнул пальцами по её гладкому лобку, ниже, к влажным складкам. Не входил. Просто водил пальцем — сначала по краю, потом по клитору, едва касаясь. Она выдохнула, прикрыв глаза. — Смотри на меня. Она открыла глаза. Серхио продолжал водить — медленно, круговыми движениями, не надавливая, дразня. Она выгибалась, сжимала простыни. — Да, — прошептала она. — Так… нежно. Его палец двигался по кругу, а она лежала чуть покусывая нижнюю губу. Она не торопилась — не хватала его за руку, не ускоряла. — Серхио… — Что? — Его голос был спокойным, хотя член пульсировал от нетерпения. — Что ты хочешь? Он нажал чуть сильнее, и Габи выгнулась, вцепившись в его плечо. — Пожалуйста, — выдохнула она. Мужчина снова начал водить пальцем — по кругу, то быстрее, то медленнее, то надавливая, то едва касаясь. Она извивалась под ним, и он чувствовал, как её бёдра поднимаются навстречу, как её дыхание сбивается, как её пальцы впиваются в его спину. Он скользнул пальцем внутрь — медленно, до конца. Она вскрикнула. — Один палец, — выдохнул он. — Чувствуешь? — Да… Он добавил второй. Она застонала громче. Два пальца двигались внутри неё медленно, глубоко, а большой палец продолжал круговые движения по клитору. — Ты такая мокрая, — прошептал Серхио ей в губы. — Для тебя, — она едва могла говорить. Он ускорился. Пальцы внутри, большой палец на клиторе — работали в унисон, доводя её до грани. Она кричала, выгибалась, сжималась вокруг его пальцев. — Я сейчас, — выдохнула она. Серхио резко убрал пальцы. Она застонала от отчаяния. Он поцеловал её, не давая возразить. Целовал долго, пока её дыхание не выровнялось. Потом снова опустил руку, снова начал водить пальцем по клитору — медленно, не надавливая. — О, да… — простонала она. — Пожалуйста… — Что «пожалуйста»? Он снова ввёл пальцы — два, потом три — растягивая её, подготавливая для себя. Габриэль сходила с ума, выгибалась, кусала губы, чтобы не закричать. — Я хочу кончить, я уже почти… — Только не так. — Он убрал пальцы, навис над ней. — Только надень. Не забудь. — Презерватив был обязательным условием их близости, она была категорически против таблеток и до ужаса боялась ЗППП. Он потянулся к тумбочке — презервативы лежали в ящике, в небольшой коробочке тёмного цвета. Габи не любила видеть упаковку. Он быстро надел, лёг на неё, взял член в руку, приставил к её влажному, пульсирующему входу. Замер. — Смотри на меня, — сказал мужчина. Она смотрела. Он вошёл. Медленно. Глубоко. До конца. Монтес вскрикнула. Её ноги обвили его талию, притягивая ближе, глубже, не давая выйти. Он замер на секунду, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как сжимается, принимает. — Теперь двигайся, — разрешила она. Он начал — медленно, не ускоряясь, чувствуя каждое её движение, каждый вздох, каждый стон. Его губы находили её губы, её шею, её грудь. Её пальцы вжимались в его спину, её бёдра поднимались навстречу. Они двигались в такт — медленно, глубоко, не отрываясь друг от друга. Черты лица Габи стерлись в полумраке, осталась только она — тёплая, живая, его. Она кончила первой — с тихим, протяжным стоном, вцепившись в его плечи, сжимаясь вокруг него пульсирующими, долгими спазмами. Серхио замер, чувствуя, как она дрожит, как её тело расслабляется. — А ты? — выдохнула она, когда волна схлынула. — Я ещё не готов, — усмехнулся он. Он двигался медленно — входил, замирал на секунду, выходил. Никакой страсти, никакого огня — только размеренный, ритмичный танец, всё как любила его женщина. Внутри шевельнулось знакомое чувство — не раздражение, нет, скорее глухая тоска по чему-то другому. По резкости. По рывкам. По волосам, зажатым в кулаке, и поцелуям, от которых немеют губы. Он чуть ускорился — на долю секунды, едва заметно. Габриэль положила ладонь ему на ягодицу, сжала — не сильно, но настойчиво. — Нежнее, — попросила она. — Тише. — Маркина послушался. Сбавил темп. — Вот так, — выдохнула она. — Как я люблю. Он закрыл глаза на секунду. В голове мелькнуло — резкое, запретное: схватить её за запястья, прижать к постели, войти одним движением, без этой мучительной плавности. Член пульсировал, перевозбужденный. Серхио сжал челюсть, заглушая порыв. Открыл глаза. Продолжил в том же темпе, как она любит. Начал двигаться. Медленно сначала. Потом быстрее, глубже, забывая о её просьбе. Она стонала, выгибалась, царапала его спину. Её ноги обвивали его талию, её губы искали его губы. Кажется, Габи сама забыла о своей просьбе. — Я опять… — Выдохнула она. — Со мной, — попросил он и ускорился, чтобы догнать её. Потом он откатился в сторону, снял презерватив, завязал узлом и бросил в мусорную корзину под тумбочкой. Она повернулась к нему, положила голову ему на плечо — на мокрую от пота кожу — и закрыла глаза. — Ты такой хороший, — прошептала она. Он обнял её, прижал к себе. Погладил по спине, не думая ни о чём. — Прости, мне пора домой. Скоро полночь. — Серхио поднял руку, чтобы проверить время. — Чёрт, снова… — Обиженно произнесла она, отворачиваясь, чтобы подняться с постели, закутываясь в простыню. — Кажется, это никогда не закончится. — В её голосе была горькая обида. — Габи, мы же вчера говорили об этом… снова. — Маркина нашёл на полу свои боксеры и начал медленно их натягивать. — Я соврал дочери, сказал, что работаю. — А я не просила тебя врать! — Выпалила она, хватая своё белье и прячась за ширму у окна. — Ты даже не пытаешься что-то менять, Серхио. Ты просто врёшь ей и продолжаешь делать вид, что меня не существует! Мы как подростки, которые прячутся по углам! Я устала, Серхио, устала! — Слушай, Габриэль, я не собираюсь сейчас с тобой спорить и ругаться. Ты знала, что я вдовец, знала, что у меня дочь травмирована смертью матери! — Он начал выходить из себя, её претензии его достали. — Так чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты перестал меня прятать, отрастил яйца и поговорил с дочерью! Мне надоел статус любовницы! — Она выглянула из-за ширмы, прикрываясь простыней. Он надел брюки, застегнул пуговицы — пальцы слушались плохо, одна застёгивалась с трудом. Натянул футболку через голову — ткань на секунду застряла на влажных волосах, пришлось дёрнуть. — Ты думаешь, мне нравится врать? Думаешь, мне нравится уходить от тебя, когда хочется остаться? — Мужчина повернулся к ней. В его голосе появилась глухая усталость, которой она раньше не слышала. — Но я не могу сейчас сказать Энди. Не могу. — А когда? — спросила она тихо, но жёстко. — Через месяц? Через год? Когда Энди сама всё поймёт и тебе не придётся ничего объяснять? Он молчал. Смотрел на неё — на её лицо, на простыню, которую она сжимала у груди, на её босые ноги на холодном полу. — Я не могу сейчас, Габи. Просто не могу. — Ты так говоришь каждый раз, — ответила она. В голосе её дрожь сменилась холодом. — Я устала ждать. Я устала быть твоей тайной. — Он расправил футболку на груди. — Я ухожу, — сказал он. — Мы поговорим завтра. Когда оба остынем. — Ты всегда уходишь, — бросила она ему в спину. — Это ты умеешь лучше всего. Он замер в дверях. Не обернулся. Сказал тихо, почти шёпотом: — Мне жаль, что ты так думаешь. Через секунду его не было в комнате. Через минуту Габриэль услышала, как хлопнула входная дверь, а потом заурчал двигатель. Машина отъехала от дома. Она кинула простыню обратно на кровать и упала на колени, рыдая.